СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Берте Эли
«Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 3 часть.»

"Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 3 часть."

- Я не могу рассказать о всех деталях, но запомните одно: несмотря на свое легкомысленное поведение, графиня де Баржак не любит барона де Ларош-Боассо. Даже если б она его любила, то это длилось бы недолго: его поведение довольно быстро разрушило бы все ее чувства. Да и ваш покорный слуга никогда не допустил бы, чтобы питомица Фронтенакского аббатства отдала руку и сердце этому надменному протестанту! А когда этому жениху будет отказано, дорога останется открытой для других женихов! - с торжеством закончил приор.

- А среди этих женихов, - спросил Леонс едва дыша, - будет ли место бедному юноше ничтожного происхождения, который осмелился поднять глаза на знатную и богатую наследницу?

- Почему же нет, Леонс? - спокойно сказал приор Бонавантюр.

Молодой человек бросился на шею дяде.

- Неужели это правда! - воскликнул он. - Вы, мой дядя, всегда такой благоразумный и осторожный, говорите это? Вчера, не знаю почему, я подумал, что вы догадались о моей любви к Кристине и что, может быть, вы смотрите без гнева на это мое безрассудство... Дядюшка, скажите мне правду, на что я могу надеяться, что я должен делать? Неужели я в самом деле могу добиваться руки Кристины де Баржак?

- Знаете, дорогой племянник, - удивленно произнес бенедиктинец, - я немного обескуражен тем, что до сих пор вы не хотели понимать мои намеки, но если вы так настойчиво спрашиваете меня, узнайте же: от моего племянника до единственной дочери и наследницы графа де Баржака расстояние не так велико, как вы думаете.

- Дядюшка, вы поощряете мои нелепые и смешные надежды!..

- Не обманывайте себя пустыми мечтами, дитя мое, - возразил приор, качая головой, - повторяю вам еще раз: берегитесь заходить слишком далеко и слишком быстро... Все будет зависеть от некоторых событий, но в особенности - от воли или, может быть, от каприза графини де Баржак. Поверьте, заставить человека разочароваться в ком-то гораздо легче, чем заставить его кого-то полюбить. Устранить соперника всегда проще, чем завоевать сердце. Здесь я не в силах помочь вам, Леонс, но, по моему мнению, у вас есть хороший шанс на успех.

- На эту единственную надежду, дядюшка, я готов поставить все мое будущее, все мое счастье! Мне показалось, что графиня де Баржак равнодушна ко мне, и я думал... Но я, без сомнения, ошибался. Я полагаюсь на вас, вы не можете и не захотите ошибиться... О, Кристина, милая Кристина! Мне позволено любить вас безбоязненно и без угрызений совести!

Тут приор самым серьезным тоном постарался привести молодого человека к более умеренным мыслям. Он рассказал ему, что едва ли его желание осуществится без затруднений. Но Леонс его почти не слушал, свет новой надежды заполнил его душу, разогнав мрачные мысли, тревоги и сомнения. Дядя хотел было заставить его взглянуть спокойнее на возможные последствия этой страсти, когда открылась дверь и урсулинка, к великому сожалению Леонса, прервала разговор. У нее был смущенный вид.

- Преподобный отец, - сказала она шепотом, - там внизу Фаржо, бывший арендатор Варина, которого вы сделали главным лесничим в Меркоарском лесу. Он должен был присутствовать вместе с другими на охоте, но пришел сюда поговорить с вами о деле, которое, по его словам, не терпит отлагательства. Я напрасно убеждала его, что вы заняты, что уход за больным племянником занимает все ваше время; он ничего не хочет слышать и говорит со мной почти угрожающим тоном! Он до того напугал меня, что я привела его в желтый зал, где он вас и ждет.

- Вы хорошо сделали, сестра моя, - отвечал приор, поспешно вставая, - в самом деле мне необходимо видеть Фаржо... Скажите ему, чтобы он не терял терпения, я приду сейчас.

Урсулинка, по-видимому, очень удивилась вниманию, какое важный фронтенакский сановник решил уделить лесничему, но не позволила себе никакого замечания и, низко поклонившись, вышла исполнять приказание приора. Тот о чем-то серьезно задумался.

- Леонс, - сказал он, - я вам говорил, что много препятствий еще есть на вашем пути к счастью; вот, может быть, первое из них, на которое я не рассчитывал... Не торопитесь же предаваться упоительным грезам; достигнуть вашего счастья, может статься, будет очень трудно. Мужайтесь, однако, и будем уповать на Бога.

Он вышел из комнаты, чем-то опечаленный. Леонс, оставшись один, несколько минут предавался мечтам, несмотря на тревожное предупреждение приора, потом начал снова смотреть в окно, но двор теперь был пуст и замок казался брошенным. Лихорадочное нетерпение овладело Леонсом.

- Она не возвращается, - прошептал он, - почему же?.. Без сомнения, она с бароном, который осыпает ее комплиментами и лестью... Если б только дядюшка не ошибался в своих выводах относительно чувств Кристины! Приор - человек опытный, но я сомневаюсь, чтобы в подобном деле... О, если бы это была правда!

Он ходил по комнате быстрыми шагами.

- Ну, - продолжал он, словно пораженный какой-то внезапной мыслью, - почему бы мне самому не судить обо всем происходящем? Я чувствую себя прекрасно, я почти здоров... мне будет легко незаметно приблизиться к ней... Да, да... я пойду. Дядюшка вернется еще нескоро; притом, не найдя меня, он, конечно, угадает, где я... Я хочу увидеться с милой Кристиной, которую мне наконец позволено любить!

Он спустился с большой лестницы, не встретившись ни с кем, и дошел до внутреннего двора, который служил манежем. С этой стороны калитка, выходившая в лес, была открыта настежь для охотников, и Леонс, трепеща от нетерпения, радости и ревности быстро углубился в лес.

В это время приор Бонавантюр вошел в желтый зал, где его ждали. Эта комната была обставлена старинной мебелью, обитой утрехтским желтым бархатом, из-за чего и получила свое название. Она служила конторой, где хранились ящики с ярлыками, тетради с медными застежками, хорошо знакомые фермерам, задержавшим арендную плату. Тут обыкновенно находились кавалер де Моньяк и сестра Маглоар, управлявшие хозяйственной жизнью замка.

Внимание приора обратилось тотчас на человека, о котором ему доложили. Фаржо, главный лесничий Меркоарского леса, достиг шестидесятилетнего возраста; он был невысок ростом и весьма толст, так что прекрасный зеленый мундир с позолоченной перевязью, в который он нарядился по случаю охоты, казалось, готов был лопнуть. Его одутловатое красное лицо свидетельствовало о чрезмерной любви к хмельным напиткам, но серые глаза смотрели внимательно и лукаво, это был вовсе не мутный и тупой взгляд пьянчужки. Не обращая никакого внимания на урсулинку, которая по разряду чинов занимала в доме звание гораздо выше его, Фаржо уселся на бержерку, которая грозила сломаться под его тяжестью, и небрежно играл тростью с набалдашником из слоновой кости. Несмотря на явное пренебрежение к этикету, лесничий при виде приора постарался приподняться, чтобы поклониться вошедшему, но, лишь чуть-чуть привстав, тяжело опустился на место, вторая попытка тоже не увенчалась успехом. Бонавантюр улыбнулся и дал ему знак не вставать.

- Здравствуйте, Фаржо, здравствуйте, - сказал он дружелюбным тоном, - вы здоровы, если я не ошибаюсь... вы, кажется, еще более поправились с тех пор, как я вас видел, а я тогда думал, что это невозможно!

Он сел напротив лесничего, и тот наконец отказался от отчаянных усилий встать на ноги.

- Если вы позволяете, преподобный отец, - отвечал он сиплым голосом, - право я уже не так проворен, как в молодости. Жить так тяжело, надо бегать день и ночь за браконьерами и ворами леса, постоянное движение утомляет более чем хотелось бы.

- Мне кажется, - сказала сестра Маглоар колко, - что праздность, а не усталость приводит к такому результату. Что бы вы ни говорили, мэтр Фаржо, браконьеры и воры не мешают вам спать: вы вечно сидите в кабаке, а ваша дочь Марион остается одна дома! Да вы и теперь уже выпили, и преподобный отец мог заметить это так же, как я. Предоставляю ему судить, достойно ли это поведение главного лесничего Меркоарского леса!

Фаржо действительно останавливался в кабаке, прежде чем зайти в замок, но Бонавантюр, очевидно, имел свои причины для того, чтобы не замечать поступков лесничего. Приор лишь снисходительно покачал головой. Фаржо очень раздражали упреки урсулинки, его лицо из красного сделалось багровым.

- А вам какое до этого дело? - сказал он глухим и невнятным голосом. - Разве вы контролируете поведение лесничих? Я получаю приказания только от графини, нашей госпожи, или от преподобного отца, а что касается кавалеров или урсулинок, мне до них такое же дело, как...

- Полно, - перебил приор, - неужели вы, Фаржо, забудете об уважении к сестре Маглоар? А вы, сестра моя, не забудьте, что такому старому слуге, как Фаржо, надо многое прощать.

- Господи Иисусе Христе! - отвечала урсулинка сладким голосом. - Я прощу все, что вам угодно. Вы, ваше преподобие, сами решаете, как вам действовать, и если вы обвиняете меня, я больше не скажу ни слова. Однако, если б вы освободили поместье от лентяя и пьяницы, подающего здесь такой пример...

- Сестра Маглоар, будьте снисходительны к вашему ближнему! - сурово перебил ее приор.

- Освободили от меня?! - вскричал оскорбленно Фаржо. - Вы слышите, преподобный отец? Скажите же ей, что меня таким образом спровадить нельзя, что я долго еще останусь на меркоарской земле после того, как сестру Маглоар прогонят отсюда... Да да, скажите ей это, отец приор. Пусть знает свое место!

- Что вы сказали? - спросил приор, бросив на Фаржо повелительный взгляд.

Оробевший лесничий пролепетал что-то в извинение.

- Довольно, - продолжал Бонавантюр. - Сестра, оставьте меня на минуту наедине с Фаржо. Вы справедливо заметили, что он уже употребил сегодня какой-то из горячительных напитков; это объясняет его грубость в ваш адрес, но я поговорю с ним и, без сомнения, он раскается в том, что так бестактно себя вел.

- Дай бог, преподобный отец, - отвечала урсулинка недовольным тоном.

Она вышла из зала. Как только она ушла, приор запер дверь на задвижку, потом, вернувшись на свое место, строго сказал:

- Что значит это поведение, мэтр Фаржо? Как вы смеете повышать голос? Неужели вы неисправимы? Неужели годы не могут преодолеть тех пороков, которые уже принесли несчастья вашей семье? Это дурно, Фаржо, очень дурно, и если вы не исправитесь, я перестану помогать вам.

Сначала лесничий сидел, потупив голову, и слушал упреки приора, но угрозы произвели на него совершенно противоположное действие.

- Перестанете мне помогать, преподобный отец? - спросил он, лукаво скривив рот. - Вы, без сомнения, прежде подумаете, чем проявите строгость к вашему старому знакомому.

- Не полагайтесь на это, Фаржо. Давно уже мне передают многочисленные жалобы на вас. Если это продолжится, то, несмотря на мою добрую память о вашей жене и сочувствие к вашей дочери, которую вы не жалеете, я вышлю вас из поместья, и будь что будет.

- Так-то вы говорите, мой преподобный отец? - возразил лесничий. - Вы не должны быть так жестоки с человеком, который знает то, что знаю я! В свою очередь, я давно уже хотел поговорить с вами наедине, но каждый раз, как вы приезжаете в Меркоар, вы словно прячетесь от меня... Сегодня этого не будет, и, если я уже поймал нас, вы от меня не ускользнете.

- Я прячусь? От вас? Что вы говорите, друг мой? Неужели винные пары до такой степени помрачили ваш рассудок, что вы забываете, перед кем находитесь? Но, - продолжал приор более спокойным тоном, - я не должен позволять вам думать, что фронтенакский приор избегает вас от страха или по какой-то другой причине, недостойной его... Что вы хотите сказать мне, Фаржо? Говорите смелее, я слушаю.

И он величественно приосанился. Лесничий, несмотря на свою самоуверенность, обнаружил некоторое беспокойство.

- Полноте, преподобный отец, не сердитесь, - сказал он с фамильярным смехом. - О чем я прошу вас? Всего лишь о том, чтобы мы продолжали понимать друг друга, как прежде. И если вы будете достаточно сговорчивы, вы никогда не будете жаловаться на меня. Вы всегда оказывали нам покровительство, продолжайте быть добрым далее, а я не буду неблагодарен, уверяю вас.

- Разве вы, Фаржо, заслужили это покровительство? Ваше поведение только ухудшается со временем, и если бы я подчинился своему справедливому негодованию, то давно выставил бы вас за пределы поместья, как советует сестра Маглоар. Но вы давно служили графам де Варина, жена ваша Маргарита была кормилицей молодого виконта, который умер в детстве, ваша дочь Марион была молочной сестрой этого бедного ребенка. После смерти вашей жены я уговорил вас покинуть поместье Варина, где ваше беспутное поведение уже стояло у всех костью в горле, и сделал вас главным лесничим в Меркоарском лесу. Я надеялся, что, живя в домике посреди леса, вдали от ваших бывших друзей, вы измените свой образ жизни и перестанете ежедневно заглядывать в кабак. Но этого не произошло - вы, несмотря на вашу полноту, не ленитесь каждый день проделывать нелегкий путь к ближайшему питейному заведению, где оставляете все имеющиеся у вас деньги. Ваша бедная дочь постоянно одна дома и часто, как мне рассказывают, нуждается в самом необходимом... Скажите по совести, Фаржо, неужели вы думаете, что какие бы то ни были причины могут заставить меня терпеть подобные вещи? Есть границы, над которыми снисхождение становится виновным. Есть границы, перейдя которые, снисходительность становится преступлением.

- В таком случае ваша собственная выгода сделает вас преступником, преподобный отец. Я сознаюсь в том, что люблю посмеяться и выпить, я вовсе не гожусь для должности лесничего и до смерти скучаю в этом домике. Так не может продолжаться дальше. Вы не откажете в приданом Марион, моей дочери, которая, бедняжка, в самом деле не очень счастлива со мной, вы назначите мне пенсию, которую я буду тратить, где хочу и как хочу. А еще лучше будет, если вы мне заплатите за один раз сумму, которой я буду располагать по своей воле, и тогда, обещаю вам, я вас больше не побеспокою.

- Очень хорошо, Фаржо, как я вижу, вы идете прямо к цели... А по какому праву, позвольте вас спросить, вы требуете от меня подобной милости?

- Что может быть естественнее? Вы сами сейчас сказали, что я старинный слуга семьи Варина; разве не требует справедливость, чтобы наследники этого прекрасного имения избавили мое семейство от нужды, теперь, когда лета и недуги делают меня неспособным работать?

Фаржо говорил насмешливо и дерзко, с вызовом глядя в лицо приору. Однако отец Бонавантюр отвечал просто:

- Я не могу ни принять вашу просьбу, ни отказать вам. Я лицо духовное, не имею никакой собственности, и в деле такого рода не могу принять решения без дозволения фронтенакского капитула.

- Полноте, преподобный отец, - с нетерпением возразил лесничий, - всем известно, что вы управляете капитулом по своей воле. Несмотря на ваш смиренный вид, вы в этой провинции почти так же могущественны, как сам король. Но я вижу, куда вы метите: вы хотите выиграть время, а потом скажете, что капитул отказал мне в моей просьбе. Предупреждаю, меня вы не проведете.

- Я не имею намерения выиграть время, Фаржо, и чтобы доказать это, скажу вам сейчас же, как решил капитул, то есть как решил я сам. Если б ваше поведение было безукоризненным, то, может быть, теперешние владельцы поместья Варина пощадили бы вашу бедность. Но отдавать деньги лентяю и пьянице, человеку, который был дурным мужем и который теперь еще худший отец... Для наших денег найдется более достойное применение.

Лесничий прямо-таки подпрыгнул...

- Черт побери! - вскричал он. - Не выводите меня из себя!.. Я могу быть всем, чем вы говорите, но по крайней мере я не совершал преступлений, как благочестивые особы, с которых я скоро сорву маску, если они не будут со мной сговорчивее!

Бонавантюр не смог скрыть своего волнения.

- Преступлений? - повторил он, бледнея. - Неужели вы совершенно лишились рассудка, мэтр Фаржо?

- Нисколько, преподобный отец, и в доказательство я напомню вам маленькую историйку, которую вы, кажется, забыли... Только, - прибавил он, оглядываясь вокруг с хвастливым видом, - я дурной рассказчик, когда у меня пересохнет в горле... Неужели здесь нечего выпить...

Приор оставался бесстрастен.

- Нужды нет, - продолжал Фаржо после минутного ожидания, - если мне не дадут, чем освежиться, пока я буду говорить, я уверен, что мне ни в чем не откажут, когда я закончу. Послушайте меня. Вы помните, преподобный отец, какие обстоятельства сопровождали трагическую смерть несчастного виконта Варина семнадцать лет тому назад? Уже в то время, отец его, граф де Варина, наш господин, страдал изнурительной болезнью, от которой впоследствии и скончался. Он сделался мрачен, угрюм, молчалив; он не подпускал к себе ни друзей, ни родных и, наконец, удалился в ваше Фронтенакское аббатство, где, если верить слухам, его старательно стерегли. Граф никогда не отличался твердостью характера, а тогда он был истощен, измучен, почти при смерти. День и ночь вы досаждали ему вашими просьбами и в конце концов совершенно завладели его мыслями. Уверяют, будто еще при жизни своего сына он отдал часть своего имения вашему аббатству, уже и без того столь богатому и могущественному. Но эта часть показалась вам недостаточной, как это можно было узнать впоследствии.

Тут приор с негодованием встал и взмахнул рукой в знак протеста против этих весьма оскорбительных обвинений; но что-то остановило его, потому что он тотчас сел и продолжил слушать, улыбнувшись с презрительным видом. Фаржо продолжал, наслаждаясь своим разоблачением:

- Пока граф жил в Фронтенакском аббатстве, пока все день за днем ждали его смерти, потому что в выздоровление его уже никто не верил, его единственный сын, маленький виконт де Варина, жил в замке на попечении у моей жены Маргариты, его кормилицы. У ребенка было слабое здоровье и меланхолический темперамент, такой же, как и у его отца. Хотя ему было тогда более трех лет, но вы с трудом дали бы ему половину этого возраста. Жена моя, которой покойная графиня поручила это слабое существо, не оставляла его ни днем, ни ночью. Она очень любила своего питомца, который начал уже лепетать ее имя и ходил, держась за ее подол, по аллеям сада. Однако один раз она все-таки не уследила за малышом, и эта небрежность, стоившая ей горьких слез, имела очень пагубные последствия. Маргарита так часто рассказывала об этом несчастье мне, что я могу, хотя меня не было тогда в замке, где на меня смотрели весьма неблагосклонно, рассказать все с самыми мелкими подробностями. Это было вечером, летом, в знойное время. Жена моя позволила Бабете, няне ребенка, отправиться в деревню навестить родных, а сама осталась одна с маленьким виконтом в садике, примыкавшем к большой террасе сада. Вы, преподобный отец, знаете, как и я, положение замка Варина. Он выстроен на площадке довольно гладкой, которая с одной стороны резко оканчивается пропастью, в которую низвергается поток. Эта бездна страшной глубины, дно которой усыпано острым базальтом, обрамляет сад. Один из прежних помещиков велел сделать по ее краю парапет, на который можно опереться, чтобы видеть, как бурлит вода. Не стоит любоваться этой картиной, если ты выпил рюмку-другую или если ты от природы склонен к головокружению, потому что шум каскада, вихри пены и острые скалы, которые как будто пляшут посреди волн, могут так закружить голову, что не заметишь, как полетишь вниз.

В тот день, о котором мы говорим, Маргарита повела ребенка играть в цветник, надеясь, что соседство с каскадом принесет хоть какую-то прохладу в этот знойный вечер. В цветнике бояться было нечего: земля везде была усыпана песком или покрыта муравой и цветами; парапет, окружавший бездну, был крепок и так высок, что маленький ребенок, с трудом еще ходивший, не мог перелезть через него. Маргарита, сидевшая на каменной скамейке, не теряла из вида своего молодого господина, между тем как он в беленькой рубашечке отыскивал в траве блестящих червячков, сверкавших как звездочки.

Вдруг человек, одетый как крестьянин, которого Маргарита никогда не видела, очутился возле нее в саду и сказал ей тревожным голосом:

- Кормилица, ваша маленькая Марион упала там, во дворе; я слышал мимоходом, как она кричала, пойдите посмотрите, что с ней случилось.

Потом этот человек быстро удалился и исчез в вечернем сумраке. Маргарита растерялась. Она хотела было взять мальчика с собой, но виконт, когда она попыталась прервать его любимую игру, стал громко плакать. Кормилица опять посадила его на траву, и он тотчас замолчал. Что было делать? Мать все-таки мать прежде всего. Маргарита подумала, что она будет отсутствовать всего несколько минут, а ее молодой господин, занятый своей игрой, не тронется с места; да и какой опасности бояться на этой закрытой со всех сторон террасе? Итак она направилась к той части замка, где, как ей сказали, упала ее дочь.

Прибежав, запыхавшись, во двор, она нашла Марион, спокойно игравшую с детьми ключницы; девочка совсем не ушиблась. Кормилица скорее поцеловала свою дочь и тут же задумалась. Что значило это таинственное предупреждение, полученное ею от незнакомца? Серьезно испугавшись сама не зная чего, она направилась к маленькому виконту.

Было уже темно. Когда Маргарита вошла в сад, ей послышался слабый крик на другом его конце; она ускорила шаги и позвала маленького графа. Никакого ответа. Она побежала к тому месту, где должен был находиться ребенок и где издали можно было заметить его белую рубашку. Но ее нигде не было видно. Замирая от страха, Маргарита обыскала всю террасу, призывая его; она не нашла никаких следов малютки. Только у того парапета, который окружал бездну, она обнаружила шапочку, которая была на сыне ее господина за несколько минут перед тем. Не сомневаясь уже в том, что произошло несчастье, бедная женщина пронзительно вскрикнула и упала без чувств. Ее нашли через некоторое время слуги, удивившиеся ее отсутствию.

Вы так же хорошо знаете, как и я, преподобный отец, что было потом. Полиция приехала в замок, допрашивали всех, искали ребенка. Наконец через три дня после этого происшествия нашли в потоке маленькое изуродованное тело, разбившееся о скалы; по белой рубашке мы узнали виконта де Варина. Был сделан вывод, что ребенок во время отсутствия кормилицы вскарабкался на парапет и упал в воду. Через два месяца граф умер, сделав Фронтенакское аббатство наследником своего имения.

Выслушав этот рассказ, приор не выказал никакого волнения.

- Что вы хотите доказать, друг мой, этой старой историей, которая известна всему краю и которую я должен в самом деле знать лучше, чем кто-либо? Кстати, никто ни разу не упрекнул вашу жену за ее поступок, напротив, все жалели ее, так безутешна была она после гибели мальчика. Она, вы, ваша дочь Марион - все были осыпаны благодеяниями нашего аббатства.

- Э-э, вас не слишком-то следует благодарить за это, преподобный отец, потому что, может быть, вы имели на то свои причины. В первое время никто не осмеливался высказать своего мнения об этом необыкновенном происшествии, а сама Маргарита то ли винила во всем одну себя, то ли просто боялась говорить о посетивших ее ум догадках. Она никому не рассказывала о своих сомнениях относительно смерти маленького виконта. Только перед смертью осмелилась она объясниться, не желая уносить в могилу эту тайну.

- Что вы мне говорите, Фаржо? - спросил приор, вздрогнув. - Почему вы только сейчас говорите мне о признании, сделанном вашей женой в ее последние минуты? Неужели вы до сих пор скрывали от меня такое важное обстоятельство?

- Вы бы уже давно знали об этом, преподобный отец, если б я мог поговорить с вами наедине, как сегодня. Но вы удалялись от меня, и я разговаривал с вами только в присутствии посторонних особ. Однако вспомните, что я часто намекал при вас на эти сведения, и, если не ошибаюсь, эти намеки не оставляли вас равнодушным. Когда я закончу, добрый отец-приор, вы увидите, что вы особенно заинтересованы в этом скверном деле.

- Я, мэтр Фаржо? - сказал приор, силясь улыбнуться.

- Терпение! Сейчас вы не будете смеяться, преподобный отец; позвольте мне закончить рассказ. Когда Маргарита успокоилась настолько, чтобы обдумать это трагическое происшествие, она поняла, что стала орудием преступления. Раз сто я слышал, как она утверждала, что во время ее краткого отсутствия мальчик не успел бы добежать до парапета пропасти, что этот парапет был слишком высок, так что такой маленький и слабый ребенок не смог бы вскарабкаться на него. Она не имела ни малейшего сомнения в том, что незнакомец обманул ее, чтобы она ушла, а затем совершил гнусное преступление. Но об этом человеке она не могла ничего сказать; темнота и шляпа с широкими полями не позволяли ей видеть его лицо, а когда он говорил, он как будто изменил свой голос.

Все это было довольно неопределенно, и убеждение Маргариты основывалось только на предположениях, но одно неожиданное открытие подтвердило его. В то время я арендовал мызу, принадлежавшую поместью, а работником у меня был мезенский горец, которого позже мы выгнали за свирепость характера. Его звали Жанно, он походил на медведя, так что я сам его боялся, и только Маргарита со своей кротостью и своим терпением могла ладить с ним в некоторые минуты. Однажды, спустя много времени с того страшного происшествия, Жанно, видя, как бедная Маргарита горюет о потере несчастного ребенка, доверенного ей, рассказал ей о странных обстоятельствах. В тот самый вечер, когда погиб маленький виконт, он возвращался с поля по дороге, которая ведет к воротам замка. Устав от дневных работ, он прилег за кустом, чтобы отдохнуть, когда услышал шаги людей, которые шли по дороге, проложенной вдоль оврага, и разговаривали вполголоса. На одном из них была большая крестьянская шляпа, как на том человеке, которого Маргарита видела в саду; сверх того, он был закутан в плащ. На товарище его был почти такой же костюм, однако мой работник узнал его, это был фронтенакский бенедиктинец, часто бывавший в замке Варина. Кто это был, вы, преподобный отец, хорошо знаете.

Приор побледнел.

- Вы хотите сказать, - возразил он, - что Жанно узнал меня, фронтенакского приора?

- Вы были тогда простым монахом, преподобный отец, но мой работник несколько раз видел вас в замке и не ошибся. Когда вы прошли мимо куста, за которым он спрятался, он внятно услышал, как тот другой сказал: "Да, ребенок должен исчезнуть, это лучше всего". Жанно, от природы не слишком сообразительный, не понял сначала всей важности этих слов и не тронулся с места; подозреваю, что он там и заснул. Но скоро внимание его было привлечено новым шумом шагов: вы возвращались с человеком в большой шляпе. Вы прошли очень быстро и уже ничего не говорили. Он опять постарался рассмотреть вас, но уже наступила ночь, и наблюдать было невозможно. Однако, движимый обыкновенным любопытством деревенских жителей, Жанно сделал несколько шагов, чтобы посмотреть, что будет дальше. Вы и ваш товарищ присоединились у подножия холма к третьему человеку, который ждал в стороне с лошадьми. Вы оба поспешили сесть в седла и через несколько минут исчезли во мраке. Вот что мне рассказал мой работник Жанно, отец приор, и, конечно, это стало причиной, по которой я питаю к вам особенное расположение.

Бонавантюр казался смущенным и испуганным. Подумав с минуту, как бы для того чтобы измерить величину опасности, он сказал, стараясь скрыть дрожь в голосе:

- И этот Жанно, ваш работник, который рассказывает такие невероятные вещи, еще жив? Вы, кажется, сказали, что он на вас больше не работает?

- Да, несколько лет назад мы отказались от его помощи. Но я встретился с ним здесь и часто вижу его; он приходит ко мне; к несчастью, сейчас этот бедный Жанно совсем лишился рассудка.

- Он сошел с ума! - вскричал приор. - А вы по свидетельству сумасшедшего осмеливаетесь напасть на честь могущественной и уважаемой общины?

- Но Жанно не был помешан, когда говорил о своей встрече с вами, и Маргарита, женщина ученая и умеющая писать, как горожанка, вздумала записать его рассказ. Во время болезни, от которой она умерла, хотела порвать эту бумагу, но я, зная, о чем идет речь, захватил эту бумагу и не отдам ее иначе, как на выгодных условиях.

Фаржо вынул грязный бумажник, который тотчас же положил в карман своего мундира.

- Теперь, - продолжал он, - вы должны понимать, преподобный отец, что из этого может выйти. Показания моей жены, мое свидетельство, особенно же свидетельство моего бывшего работника Жанно, хотя теперь нельзя многого добиться от бедняги, конечно, заставят судей призадуматься... К тому же говорят, что времена неблагоприятны для бенедиктинцев, так что лучше если мы останемся добрыми друзьями, иначе у вашего любимого аббатства могут быть серьезные проблемы.

- Это все, мэтр Фаржо? - спросил приор. - Не имеете ли вы еще какого-нибудь обвинения против меня и святой обители, которой я служу?

- Э-э, отец приор, кажется, и этого достаточно!

- Вы полагаете, что кто-то поверит измышлениям женщины, пытавшейся оправдаться перед собственной совестью, свидетельству помешавшегося работника и вам, лентяю и пьянице? Поверят вам, а не монахам, людям, известным своею добродетелью и набожностью?

- Да, я подумал об этом, преподобный отец! Вы имеете богатство и влияние и можете сыграть со мной плохую шутку, чтобы заставить меня молчать; поэтому, в случае если мы с вами не придем к соглашению, я намерен обратиться к человеку, который может с вами справиться.

- К кому же, мэтр Фаржо?

- К барону де Ларош-Боассо, который как раз теперь в Меркоаре. Он самый близкий родственник графа де Варина, после смерти которого получил бы большое наследство, если б вы не помешали. Отец его уже судился с вашим аббатством, да и сам он не очень к вам расположен. Он также принадлежит к протестантской религии, как прежние владельцы Варина, и у него нет причин, чтобы щадить бенедиктинцев. Скажи я ему одно слово о признании Маргариты, о свидетельстве Жанно, и он не пожалеет нескольких сотен пистолей, чтобы вознаградить бедного человека, который принесет ему такие доказательства. Заставить его замолчать будет нелегко: он один из могущественных баронов и не боится никого; он пропоет вам такую песню, какой вы не слыхали в вашем хоре... Что, мой преподобный отец, кажется, это начинает вас тревожить?

В самом деле имя Ларош-Боассо, по-видимому, довело до крайней степени беспокойство приора. Однако, собравшись с мыслями, он продолжал говорить спокойно:

- Я знаю, к какой цели вы стремитесь, Фаржо: вы хотите шантажировать меня. Действительно никто не может помочь вам в этом презренном деле лучше барона Ларош-Боассо. Однако, может быть, вы также искренне полагаете, что, нападая на нас, вы поступаете справедливо; но уверяю вас самым торжественным образом, что ни я и никто из фронтенакских монахов не принимал участия в убийстве этого бедного ребенка. Вы все ошибаетесь, виной чему стечение обстоятельств, и, конечно, настанет день, когда наша невинность засияет яснее солнца. Вас нельзя будет извинить, если вы будете настаивать на ваших гнусных обвинениях, и вы подвергнетесь наказанию, которое всегда настигает того, кто распространяет клевету.

Фаржо подмигнул.

- Боже мой, преподобный отец, - возразил он, - я не так глуп, как вы, кажется, думаете. Я готов считать невинными вас и других бенедиктинцев; я готов отдать вам бумагу Маргариты, чтобы вы сожгли ее, если хотите; я могу обещать, что никто и никогда не узнает подробностей об этом деле... Но вы понимаете, отец приор... Фронтенакские монахи, которые так богаты, которые имеют столько лесов, лугов, прудов, ферм, замков, вполне могут истратить несколько тысяч ливров на приданое моей дочери и на обеспечение мне самому спокойной старости. Надо иметь совесть, и, право, когда я подумаю, какой вред могут причинить вам мои открытия, я не нахожу мои условия слишком жестокими.

Приор, по-видимому, находился в сильном искушении. У него было достаточно мирского благоразумия, чтобы понять, что лучший способ для избежания огласки, которой ему угрожали, это согласиться с требованиями Фаржо и ничтожной суммой денег решить возникшую проблему. В особенности его пугала мысль о том, как этим может воспользоваться барон де Ларош-Боассо, этот смертельный враг аббатства. Однако другие уважительные причины одержали верх; сделав несколько шагов по комнате, он вернулся на свое место напротив лесничего, который, видя его нерешительность, улыбался с торжествующим видом.

- Что бы ни случилось, - храбро сказал приор, - я не принимаю ни для себя, ни для святого дома, которого я представитель, ваших условий. Я не хочу по слабости давать награду клевете, жадности, лжи... Фаржо, благодеяния, которыми вы были осыпаны после смерти графа Варина, не имели другой причины, повторяю вам, кроме той, что вы были старым слугой этой фамилии; в доказательство этого я решительно отказываюсь дать вам то, что вы требуете с такой дерзостью. Сделайте с этой бумагой все, что пожелаете. Ни приор, ни фронтенакские бенедиктинцы не унизят себя до того, чтобы платить за ваше молчание.

Лесничий не ожидал такого отказа. Сильная досада отразилась на его лице.

- Ну, отец приор, - продолжал он, - может быть, это не последнее ваше слово. Для вас дело идет не об одном владении землями Варина... Хотя я никогда не слышал, чтобы вешали бенедиктинцев, однако... Подумайте, приор!

- Мне нечего думать. Я упрекаю себя за то, что слушал вас слишком долго, что терпел оскорбления, которые мое звание требовало тут же опровергнуть. Уйдите, исчезните с глаз моих! Никогда не являйтесь передо мной!

Приор отдал этот приказ с такой энергией, что Фаржо, несмотря на свою полноту, встал на этот раз без усилия.

- Довольно, преподобный отец, - сказал он, - я ухожу, но вы раскаетесь, что обращались со мной таким образом... Я пойду к Ларош-Боассо.

Бонавантюр повернулся к нему спиной. Лесничий сделал вид, будто уходит, но, подойдя к двери, вдруг обернулся и как-то грустно произнес:

- Преподобный отец, я, может быть, напрасно говорил с вами так неделикатно. Что же прикажете: меня не учили изящному обращению, и я говорю вещи как они есть, однако мне было бы жаль поссориться с вами. Неужели нет никакого способа прийти к соглашению? Я знаю, что вы меня не любите, и принужден сознаться, что я не многого стою; но если вы не хотите ничего дать мне, по крайней мере не отказывайте мне в том, о чем я вас прошу для моей дочери Марион... Говорят, что она несчастлива, живя со мною; она смертельно скучает дома, где никогда не видит никого и где, может быть, я часто оставляю ее одну. К довершению несчастья, она влюбилась в сына Жана Годара, красивого парня, прекрасного человека, хорошего работника, из которого вышел бы превосходный муж. Но Жан Годар накопил деньжонок и не позволит своему сыну жениться на девушке, у которой нет ничего. Марион это знает и плачет потихоньку. Это раздирает мое сердце... Я иногда бываю зол, груб, но я люблю эту бедную малютку и хотел бы сделать ее счастливой. Я думал воспользоваться этой бумагой, чтобы облегчить участь моей дочери. Итак, преподобный отец, не думайте более обо мне, я не заслуживаю ваших благодеяний, но обещайте мне, что вы дадите в приданое Марион хотя бы пятьсот экю, чтобы она вышла за сына Жана Годара, и я сейчас же, на ваших глазах изорву бумагу Маргариты!

Эти слова тронули приора; говорил уже не ищущий выгоды шантажист, а отец, и не рискуя ни достоинством, ни нравственностью, можно было сделать какую-нибудь уступку. Однако Бонавантюр рассудил не так.

- Участь вашей дочери трогает меня, - сказал он суровым тоном, - но я не могу согласиться на то, что похоже на торг. Я не стану вам ничего объяснять, только знайте, что я не принимаю на себя никакого формального обязательства и не позволю предписывать себе никаких условий.

Фаржо не понял, сколько таилось тайных обещаний за этой наружной непреклонностью, и возразил с гневом:

- Хорошо, хорошо, черт побери, я отомщу! Де Ларош-Боассо образумит вас. Я хотел вас пощадить. Я просил только за мою дочь, такую добрую, такую преданную, несмотря на мои проступки, такую несчастную... Вы безжалостны, ну, достанется же вам...

- Довольно... уйдите!

- Мы увидим, понизите ли вы тон, когда все узнают...

- Молчите и уйдите, говорю вам. Не надо ли мне позвать кого-нибудь? Здесь нет недостатка в людях, которые вас терпеть не могут и охотно избавят меня от вашего общества.

Фаржо ушел ворча и с яростью в сердце.

Оставшись один, Бонавантюр тут же утратил свое спокойствие и твердость. Опустив голову, он сидел в мрачной задумчивости.

- Я должен был сделать то, что сделал, - прошептал он со вздохом, - но сколько несчастий и стыда я предвижу, если этот человек приведет в исполнение свои угрозы!

X

Погоня в лесу

Графиня де Баржак после происшествия у оврага Вепря села на свою лошадь и бросилась наудачу по одной из аллей леса; с волосами, развевавшимися по ветру, с диким взором, она то и дело подхлестывала свою лошадь, которая летела во весь опор. Кристина была в той же лихорадке движения, которая пожирала ее утром; но уже не гордость и радость заставляли ее скакать так быстро. Вместо того чтобы отыскивать охотников, она все более углублялась в самую безмолвную и пустынную часть леса. Черные копыта Бюши чуть касались травы, и она скользила, как безмолвная тень, под деревьями.

Кристина действительно, несмотря на свою обыкновенную твердость духа, была сильно расстроена сценой, только что происшедшей. При мысли об убийстве, в котором она обвиняла себя, она действительно испугалась. Крик, вырвавшийся у барона, еще раздавался в ее ушах. Бледный, окровавленный образ раненого мерещился ей в конце каждой аллеи, гримасничал в тенях кустов. Иногда она вздрагивала и поворачивала голову, но после минутного оцепенения снова подхлестывала своего быстрого коня, который бросался во весь опор и, по-видимому, должен был остановиться только упав мертвый от усталости.

Уже давно графиня де Баржак странствовала по лесу, даже не думая, где она находится и к какой цели должна направляться. Ни разу человеческий голос не достиг ее слуха, она была одна в этом бесконечном лабиринте из древесных стволов и листьев. Когда она проезжала через прогалину, то вдруг услышала, что ее зовет звучный голос. Думая, что это галлюцинация, Кристина хотела проехать мимо, когда голос позвал ее еще громче.

Вся трепеща, молодая девушка удержала свою лошадь, которая остановилась, покрытая пеной. Леонс, сидевший под дубом, встал и направился к ней.

Уйдя из замка, он долго блуждал по лесу, надеясь выйти на охотников, но быстро заблудился. Усталость вынудила его отдохнуть в этом месте, а случай привел к нему ту особу, которую он более всего желал встретить.

- Боже мой, графиня, вы здесь одна! - вскричал он. - Куда вы едете? Что стало с тем, кто должен был заботиться о вашей безопасности?.. Верно, случилось какое-нибудь несчастье?

Сначала графиня де Баржак как будто не слышала, что ей говорили, она оставалась неподвижна и безмолвна, опустив руки и потупив голову. Наконец легкий румянец появился на ее щеках, и, соскочив с лошади, она порывисто обняла молодого человека.

- Леонс, родной мой Леонс! - прошептала она. - Сам Бог послал вас ко мне на помощь!

Кристина горько заплакала. Леонс, хотя он не мог догадаться о причинах этой горести, старался успокоить ее. Так как она едва держалась на ногах, он посадил ее под дерево, а сам сел рядом и начал расспрашивать ее с нежным участием. Она продолжала плакать и не отвечала. Молодой человек, преодолев свою обыкновенную робость, хотел взять ее за руку; и лишь тогда увидел, что эта рука запачкана кровью.

- Что это? - спросил он с беспокойством. - Вы ранены?

Кристина вспыхнула и поспешно вытерла пальцы о мох, на котором она сидела.

- Это не моя кровь, - прошептала она. - Друг мой, не отталкивайте меня!.. Я совершила преступление!

- Преступление - вы? Это невозможно! Ваше волнение...

- Я не в бреду и говорю правду... Да, преступление, убийство... Один человек хотел оскорбить меня, и я ранила его, наверное, смертельно... О, Леонс, Леонс, простит ли мне Бог?

Леонс подумал, что это признание - результат болезненного воображения, но Кристина кратко рассказала ему о том, что произошло.

- Вы всегда были так строги в ваших суждениях, Леонс, - продолжала она, - так безжалостны к слабостям, так суровы к порокам, почему же вы не упрекаете меня? Вот от чего все предостерегали меня! А я была так легкомысленна! Говорите, говорите же; я предпочитаю ваше осуждение, ваш гнев этому печальному молчанию!

Леонс печально улыбнулся.

- Осуждать вас, графиня? - возразил он. - Упрекать вас, когда вы страдаете, когда я вижу ваше отчаяние? Притом, - прибавил он, воодушевляясь, - разве вы не законно защищались, и если нашелся такой негодяй, который мог оскорбить вас, почему же вам было не наказать его?

- И вы не говорите мне, что лучше было бы не подвергаться этому оскорблению?.. Вы не говорите мне, что мое легкомысленное поведение могло поощрить притязания этого недостойного дворянина?.. Но вы правы, Леонс, потому что самые горькие упреки не могут увеличить моих угрызений...

- Ради бога, Кристина, ободритесь, умоляю вас! Барон заслужил свою участь, и притом рана его, может быть, не смертельна. Без сомнения, быстрая помощь...

- Вы так думаете? - пылко вскричала графиня де Баржак. - Возможно ли, чтобы он не умер? Но нет, нет, - продолжала она тотчас же, - я слышала его горестный крик, я видела, как он упал к моим ногам, я видела, как кровь текла из его груди. Леонс, выслушайте мое торжественное обещание. С сегодняшнего дня я не буду тем своевольным ребенком, беспрерывное непослушание которого приводило в отчаяние всех моих друзей. Я буду вести себя как все женщины. Я буду скромна, робка, как другие; я не буду больше рисковать своей честью, общаясь с мужчинами, подобными барону... Вы, Леонс, были для меня благоразумным и преданным братом, вы поможете мне в этом, не правда ли? Правила, которые в устах других оскорбляют меня и раздражают мою гордость, кажутся мне исполненными мудрости, когда вы произносите их. Слушая вас, я испытываю только восхищение вашим благоразумием и благодарность за ваше дружеское расположение! О, ради вас я всерьез думаю исправиться!

Кристина говорила с искренним пылом раскаяния, гордость ее была надломлена, и она искала лишь человеческого тепла и участия.

- Благодарю за эту решимость, друг мой! - вскричал Леонс. - Благодарю за ваше доброе мнение обо мне! Кристина, милая Кристина, вы не любите барона де Ларош-Боассо? Не разочарование ли в человеке, который владеет вашим сердцем, терзает вас?

- Чтобы я любила этого развратника! - вскричала графиня де Баржак, краснея. - Как вы могли подумать, Леонс? Я видела в нем только приятного собеседника, простое и откровенное обращение которого напоминало мне (да простят они мне мое заблуждение) обращение моего отца и дяди, простое, но исполненное чести и благородства.

- Благодарение Богу, не допустившему, чтобы это заблуждение имело для вас более пагубные последствия!.. Ну, Кристина, если вы всерьез решили следовать моим советам, мы должны поторопиться, чтобы предупредить возможные последствия этого происшествия. Как только вы немного оправитесь от волнения, мы вернемся в Меркоар и расскажем моему дяде все, что случилось. Он, конечно, сумеет придать этому делу наиболее благоприятный оборот.

- Вашему дяде, фронтенакскому приору? - возразила Кристина. Ее лицо омрачилось, и Леонс заметил эту перемену.

- Ах, графиня! - возразил он с пылкостью. - Я вижу, вы сохраняете несправедливое предубеждение против этого превосходного человека; это неблагодарность. Почему вы упорствуете в этом необъяснимом отвращении ко всем, кто имеет над вами власть?.. Кристина, клянусь вам, вы не понимаете моего дядю; он не строг до непомерности, он великодушен, исполнен христианского милосердия; его высокий ум понимает и извиняет проступки, когда они заглажены раскаянием. Доверьтесь ему! Если б вы знали, какие добрые слова находит он, чтобы успокоить взволнованную душу! Сегодня утром он помог мне так, как не смог бы никто иной: я был печален, несчастен, одинок, а он сделал меня твердым, мужественным, вселил в меня надежду.

- Я никогда не сомневалась, - холодно возразила Кристина, - в красноречии фронтенакского приора... Но, - прибавила она совсем другим тоном, - почему ты, Леонс, нуждался в его утешениях?

- Графиня, не спрашивайте меня... я не могу сказать вам. Знайте только, что одного слова моего дяди было достаточно, чтобы сотворить чудо. Вопреки доводам рассудка, я мечтал о счастье, которое казалось мне невозможным, и самое мрачное уныние овладело мною. Приор сообщил мне, что моя надежда не беспочвенна, что мое честолюбие не безумно... Я понял, что моя мечта может осуществиться, и это дало мне силы и желание жить...

Леонс не думал, что графиня де Баржак могла догадаться об истинном смысле его слов. Он забыл, что восторженный взгляд, тон голоса, порывистость движений выдавали его с головой, он не знал, что даже юная девушка одарена инстинктом, подсказывающим ей, чьи чувства она растревожила.

Кристина отстранилась от него быстрым, почти исполненным ненависти движением. Ей тут же пришли на ум туманные намеки Ларош-Боассо. Она вспомнила, что барон говорил ей об интриге фронтенакских бенедиктинцев, затеянной для того, чтобы отдать ее руку племяннику приора, и вся ее гордость возмутилась при мысли об этом. Кристине де Баржак не хотелось стать игрушкой в чьих-то руках. И как только ей стали очевидны мечты Леонса, она почувствовала сильнейшее негодование. Выражение этой целомудренной, честной любви, которое она, может быть, выслушала бы без гнева за несколько часов перед этим, возбудило необыкновенное отвращение в ее сердце. Она встала и, не смотря на Леонса, сказала сухо:

- Не обольщайтесь, может быть, надежды, за которые ручается ваш дядя приор, не осуществятся. Фронтенакские бенедиктинцы не могут вертеть людьми по своей прихоти, как бы хитры они ни были! Но, - продолжала она, - я должна воротиться в замок; я чувствую себя уже лучше. А вы так слабы, что не можете следовать пешком за моей лошадью, которая не любит идти шагом... Мы встретимся в Меркоаре... Да где же эта проклятая лошадь? Черт побери, неужели она убежала?

Она хлопнула бичом и позвала Бюшь, но Бюшь не показывалась. Молодая лошадка, капризная и своенравная, как и ее госпожа, захотела прогуляться по лесу, пока Кристина разговаривала с Леонсом. И когда госпожа хватилась ее, она была уже в замке.

Кристина нахмурилась, топнула ногой и выругалась. Несомненно, у ее гнева была и другая причина, помимо исчезновения лошади. Леонс, ничего не понимая в этой внезапной перемене настроения молодой графини, встал и робко предложил свою помощь. Кристина отказала ему.

- Нужды нет, - сказала она, - я пойду пешком; я знаю дорогу. Не беспокойтесь, я уже не ребенок, чтобы идти одной. По дороге я сделаю некоторые распоряжения... Вы больны, вы ранены, вам следует потихоньку возвращаться в Меркоар.

Леонс все искал, но напрасно, причину этого сильного раздражения. Он спросил почти с трепетом:

- Ради бога, графиня, скажите мне, каким образом имел я несчастье прогневать вас? Я не понимаю, что я сделал...

- Прогневать меня, мосье Леонс? А каким образом могли бы вы прогневать меня? Ваши дела меня не касаются; сейчас у меня довольно и своих... Но скоро будет дождь... Возвращайтесь скорее в замок, а я отправлюсь туда другой дорогой.

- Кристина, графиня, умоляю вас: позвольте мне вас проводить. Этот лес не безопасен... я не буду говорить с вами, если вы прикажите мне это, я только буду идти возле вас...

- Неужели все непременно хотят держать меня под опекой? Черт побери, я уже доказала сегодня, что в состоянии защитить себя сама... Оставьте меня, милостивый государь... Не следуйте за мной; я вам запрещаю следовать за мной!

Она решительно пошла по первой тропинке и удалилась. Леонс не смел пошевелиться, но, когда Кристина исчезла за поворотом дороги, он не мог сдержать свое беспокойство. Он побежал опрометью, чтобы догнать ее, и скоро увидел графиню на просеке среди остролистника и орешника. Кристина, заметив, что он следует за ней, вдруг остановилась, обернулась и сделала такой угрожающий жест, что бедный молодой человек остановился, словно пригвожденный к своему месту.

Однако, как только Кристина исчезла из вида, сила, державшая его неподвижным посреди дороги, ослабила свои тиски. Он быстро пробежал просеку, но в конце ее уже не нашел графини де Баржак. Он начал бродить по тропинкам, которые перерезали во всех направлениях эту часть леса, и нигде не увидел фигуры молодой девушки. В отчаянии он позвал ее, но только насмешливое эхо отвечало ему.

Тогда глубокое уныние овладело племянником приора.

"Она от меня бежит, - думал он, - она предпочитает скорее подвергаться опасностям, поджидающим ее в этом лесу, чем принять мою помощь... Боже мой, каким образом мог я оскорбить ее до такой степени? Ах, глупец! Я был так неосторожен, что слишком ясно высказал мои тайные желания, а так как она меня не любит... Она ведь не хочет любить никого... Приор был прав: я не должен был так рано радоваться и считать уничтоженными препятствия, разлучающие нас. Но самое ужасное во всем этом - она не любит меня... Горе мне, горе! Но не могу же я бросить ее одну в лесу, пусть она меня и ненавидит. Я буду наблюдать за ней издали, без ее ведома, пока не пойму, что она в безопасности".

Он снова углубился в лес, забыв, что он один, безоружен, ослабел от раны, что рука его висит на перевязи, стало быть, защитник из него никакой.

Графиня де Баржак была не менее взволнована. Это новое волнение, увеличившее и без того сильные впечатления этого утра, довело ее до высочайшей степени нервного напряжения, мысли ее путались, сердце бешено стучало. Она шла легко и уверенно, но почти не понимала, куда идет, голова у нее кружилась, в ушах жужжало, а окружающие деревья казались ей танцующими какой-то адский танец. Однако упорство, с каким ее преследовали, не позволяло ей замедлить шаг. Подобрав подол своего длинного шелкового платья и сжав губы, бежала она по тропинкам, не думая о том, куда они ведут.

Только когда Кристина перестала видеть вдали Леонса и слышать его голос, она почувствовала себя в спасительном одиночестве. Ее волнение мало-помалу улеглось, и она решила остановиться, чтобы перевести дух.

В нескольких шагах от себя она увидела уединенную скалу, покрытую исландским мхом, которая возвышалась на покатом склоне холма. У подножия скалы находилось небольшое углубление, куда легко можно было спрятаться. Кристина направились к этому убежищу и притаилась там, едва переводя дух, как преследуемая лань.

Сначала она закрыла глаза и оставалась почти без чувств, но через несколько минут пришла в себя и, опершись на локоть, постаралась разобраться, где она.

Перед ней открывалась огромная впадина, почти круглой формы, окруженная высокими горами, над которыми возвышалась величественная вершина Монадьерской горы. Лес занимал большую часть этой долины, однако древесный ковер разрывался там и сям, показывая нежную зелень лугов или мрачный пурпур вереска. В центре впадины находился обрамленный тростником и камышом пруд, или, лучше сказать, большая лужа разостлала скатерть неподвижной воды. Эта лужа была хорошо известна меркоарским охотникам: сюда олени и вепри, преследуемые собаками, прибегали освежиться перед неизбежным концом. За четверть лье от того места, где находилась Кристина де Баржак, одинокий домик был полузакрыт чащей густых деревьев. Так далеко, как только могло простираться зрение, не было видно другого жилища.

Эти места, обыкновенно печальные и уединенные, имели, особенно в эту минуту, какой-то зловещий вид, которым они были обязаны состоянию атмосферы. Все в самом деле предвещало, что гроза, собиравшаяся с утра около вершины Монадьер, скоро разразится с неукротимым бешенством. Солнце исчезло. Купол черных и зловещих туч, покрывавший гору, неизмеримо расширялся. Время от времени глухой грохот, подобный отдаленному стуку колес по мостовой, раздавался из этой массы грозных туч. Обнаженные скалы, венчавшие гору Монадьер, были теперь невидимы. Однако из-под мрачного покрывала, нависшего над горизонтом, скользил еще бледный свет. Солнце еще давало о себе знать.

Кристина, несмотря на свое волнение, не могла не распознать этих признаков. Разум подсказал ей, в каком затруднительном положении она оказалась. Опасность быстро остужает кипящую страстями душу, а вид надвигающейся стихии сразу смиряет человеческое сердце - что наши бури чувств в сравнении с бурями природными?

Эта грандиозная картина сильнее подействовала на Кристину, чем могли бы подействовать человеческие слова. Ее лихорадочные мысли начали успокаиваться, и она серьезно стала раздумывать о том, где бы искать убежища от неизбежной бури. Она теперь знала, где она находится, и понимала, что до замка ей надо идти дольше часа; к несчастью, дождь должен был вот-вот разразиться. Кристине не оставалось ничего другого, кроме как искать убежища в домике, где жил лесничий Фаржо. Она решилась на это, когда одно новое обстоятельство обратило на себя ее внимание.

Уже несколько минут она слышала странный шелест в кустах: кто-то шел по сухим листьям и прокладывал себе дорогу сквозь кусты. Тишина была так глубока, что Кристина ясно различала треск сухих ветвей под ногами этого неизвестного существа. Впрочем, шли будто по следам, шум раздавался то справа, то слева и все приближался. Все еще считая, что Леонс гонится за нею, Кристина подумала сначала, что случай привел в эту сторону навязчивого поклонника, и она снова спряталась в углублении, но постепенно сомнение овладело ею. Леонс ли бродит вокруг нее? Осторожно подняв голову, она тихонько раздвинула ветви. Испуг помешал ей вскрикнуть. Ее преследовал не человек, а огромный зверь со взъерошенной шерстью и приоткрытой зубастой пастью, из которой свисал язык. Кристина, дочь и племянница самых знаменитых охотников в провинции, была слишком опытна в звериной ловле, чтобы не узнать чудовищного волка; без всякого сомнения, перед ней находился тот самый жеводанский зверь, которого в это самое утро преследовали нескольких тысяч охотников.

Несмотря на все свое мужество, Кристина испугалась до дрожи во всем теле. Но она еще надеялась, что, если она хорошенько спрячется, монстр ее не приметит. Не двигаясь, затаив дыхание, она с беспокойством отмечала каждое движение своего врага. Волк шел двигался медленно, опустив морду в землю, как хорошо дрессированная ищейка, отыскивающая след дичи; так же, как ищейка, он фыркал время от времени; иногда он останавливался, принюхиваясь. Казалось, будто в воздухе он улавливал само дыхание добычи, которую он с жадностью искал. Но вскоре, повинуясь зову своей природы, он прибегал к средству более верному и снова, уткнув морду в землю, принимался настойчиво отыскивать след.

Он делал именно те повороты, которые делала Кристина, когда искала место, где сейчас пряталась. Стало быть, зверь шел по ее следу. Теперь она была предметом охоты, роли переменились. К счастью, Кристина, отыскивая это безопасное место, несколько раз возвращалась назад, так что перепутала свой след. Это обстоятельство затруднило волка, который, несмотря на свою чуткость, несколько раз ходил по кругу; но не мог не заметить этого. Нескольких скачков было бы для него достаточно, чтобы достигнуть бедной девушки, верной награды его жестокого упорства.

Кристина, замершая в напряжении, наблюдала с возрастающим ужасом, как зверь колебался, размышлял, сравнивал, как будто был наготове найти потерянный след, когда в кустах поднялся новый шум, который встревожил самого волка. Сквозь раздвинувшиеся ветви показался человек, в котором Кристина тотчас узнала Зубастого Жанно.

Несмотря на свою недавнюю ссору с безумным бродягой, в этой опасной ситуации Кристина была бы рада обратиться за помощью к такому же человеческому существу, как и она сама, как бы низко по своему развитию это существо ни было. Она хотела встать, но у нее недоставало сил; она хотела закричать, но голос замер у нее в горле. Казалось, этот зверь загипнотизировал ее, даже не глядя ей в глаза. Пока несчастная Кристина не могла ничем себе помочь, Зубастый Жанно дошел до прогалины, где беспрестанно вертелся волк, вероятно, досадовавший, что ему помешали. Кристина расслышала глухое рычание зверя и даже скрежет его зубов. Жанно, однако, это не испугало:

- Что ты ищешь? - спросил он своим хриплым голосом. - Разве ты не знаешь, что теперь везде рыщут охотники? Следов их полно в лесу... Ну, подними свою морду! К чему ты теряешь свое время?

Кристина была слишком далеко, чтобы внятно расслышать эти слова, но она была очень удивлена тем, как просто и без страха этот бродяга общался с жеводанским чудовищем. Какие отношения были между этими двумя существами? Волк не убежал при виде Жанно и не бросился на него, очевидно, зверь считал его товарищем и союзником. Однако можно было подумать, что этот союз зверя и человека был не особенно прочен, и в эту минуту волк, все более недовольный вмешательством Жанно в свои дела, удвоил глухое рычание. Жанно в свою очередь принял рассерженный вид.

- Я говорю тебе, что ты дурак и теряешь понапрасну время, - прибавил он, - но если ты так упрям, ступай... ищи... Ты, без сомнения, найдешь охотника, который всадит в тебя пулю.

Волк, как бы пренебрегая этими угрозами, опять начал искать, между тем как Жанно отошел несколько в сторону, пожав плечами.

На этот раз неизбежность опасности возвратила Кристине и силу, и голос. Сама еще не зная, пагубна или полезна будет ей помощь, к которой она хотела обратиться, она закричала изо всех сил:

- Жанно, Жанно, помогите мне!

Безумный вздрогнул, волк остановился, приподняв в воздухе свою мощную лапу. Жанно напрасно старался понять, откуда раздался крик; зато взгляд зверя безошибочно устремился в сторону скалы. Зубастый Жанно, привыкший полагаться на более верный инстинкт своего товарища, посмотрел в том же направлении и наконец заметил бледное лицо молодой девушки среди листьев.

Полминуты они смотрели друг другу в глаза, и можно понять тоску Кристины, которой эти полминуты неизвестности показались вечностью. Испугавшись своего поступка, Кристина не смела ни заговорить, ни пошевелиться. Со своей стороны, зверь и Жанно оставались на том же месте, как будто каждый обдумывал, на что ему решиться. Волк решился первый; он издал короткий победный вой и начал готовиться к атаке. Жанно при виде этого значительного маневра, прервал размышления, без сомнения, довольно обременительные для его своего ума, и бросился вперед зверя с неистовой радостью.

- Добыча! Девушка! - закричал он. - Как ты хорошо ее вынюхал, товарищ! Она принадлежит мне; не трогай ее... Я знаю другую, ту я отдам тебе... А эту я сам возьму. Она злая, она дурно обходилась со мной. Теперь у нее нет ружья; я ее возьму! Уходи, оставь, она моя!

Волк, однако, не собирался отдавать ему добычу, он все старался приблизиться то справа, то слева, чтобы пройти мимо Жанно, но тот расстраивал его хитрости и преграждал ему путь. Зверь и не думал пускать в ход свои страшные клыки; однако было бы неблагоразумно дальше испытывать его терпение, потому что он начал рычать сильнее и бросать на своего друга взгляды, не предвещавшие ничего хорошего. Жанно тоже скоро рассердился.

- Говорю тебе, что она тебе не достанется, - продолжал он повелительным тоном. - Я давно ее подстерегаю, потому что она наделала мне разных бед... Я дам тебе другую, для тебя, для тебя одного... а эту я возьму сам, хоть бы нам пришлось драться с тобой... А ты ворчишь... А ты возмущаешься против твоего отца, твоего благодетеля. Или ты думаешь, что испугаешь меня? Ну, повторяю тебе, она тебе не достанется!

Кристина слышала эти слова невнятно, но уже была уверена, что от Жанно она не может ждать никакой помощи; мало того, она уже боялась его наравне с самим зверем. Воспользовавшись спором, поднявшимся между этими двумя хищниками, она проворно выскочила из своего убежища и со всей возможной быстротой побежала к долине. В ту же минуту свирепый рев, страшный крик показали, что началась борьба.

Кристина не остановилась удостовериться в этом, но борьба была непродолжительна, и скоро восстановилась тишина. Но это только удвоило ужас Кристины: без сомнения, теперь человек и зверь соединили свои усилия, чтобы пуститься за ней в погоню. Кристине они уже чудились в чаще за ее спиной, и она все бежала куда глаза глядели, через кусты, овраги, то по траве, то по камням.

Через несколько минут этого неистового бега Кристина почувствовала, что у нее захватывает дух, сердце ее готово вырваться из груди, ноги подгибались. Она вынуждена была остановиться под дубом.

Опасения ее были основательны: совершенное согласие царило теперь между Жанно и волком, и оба старательно преследовали Кристину. Жанно бегом спускался с горы, растрепанные волосы его развевались на ветру, он размахивал длинными руками, как ветряная мельница - крыльями. Волк бежал несколько дальше, опустив морду в землю, как будто нашел следы беглянки; он медленно, но уверенно двигался вслед за своей добычей. Каждая секунда отдыха была ценна, давая Кристине возможность собраться с силами для дальнейшего бега. Но главное - ей надо было думать, надо было быстро сообразить, что же делать дальше. Бегство - самый простой, но отнюдь не самый надежный способ уйти от опасности.

Лес был пуст; наступавшая гроза должна была принудить многочисленных охотников, с утра наполнявших лес, укрыться в своих жилищах. Без сомнения, Леонс уже вернулся в замок. Стало быть, Кристина могла рассчитывать только на самое себя: если не успеет добраться до уединенного домика лесничего, видневшегося в глубине долины, - волк и человек настигнут ее. Она решилась на это. Хотя она никогда не чувствовала большого расположения к Фаржо, необходимость принуждала ее искать убежища в жилище лесничего.

Приняв такое решение, она отправилась в путь. Во время этой короткой остановки волк и Жанно почти настигли ее, но она скоро опять опередила их и углубилась в чащу, стараясь обмануть своих преследователей относительно настоящего направления, в котором она бежит. Ее проделка удалась: каждую минуту человек и зверь останавливались в нерешительности, как будто потеряли ее след. Но преследование не прекращалось, настойчивость врагов говорила о твердости их намерений, и Кристина с ужасом предвидела ту минуту, когда силы ее истощатся и она очутится в их власти.

Таким образом она добежала до края леса и была в ста шагах от домика лесничего; но этот домик был построен на открытой местности, и Кристину непременно заметили бы, стоило ей приблизиться к нему. Однако колебаться было нельзя: волк и Жанно почти догнали ее, и ей уже чудилось их дыхание.

Итак ей надо было бежать по равнине в виду двух грозных врагов, которые могли решиться на какой-нибудь дерзкий и отчаянный шаг. Когда Кристина выбегала из-под последних деревьев леса, небо подоспело к ней на помощь.

Порыв ветра ворвался в лес, так что ветви согнулись, стволы затрещали, густая пыль, мох, сухие листья закрутились в воздухе. В ту же минуту ослепительная молния прорезала тучи, удар грома загремел в долине, и крупные капли дождя упали на листья старых каштанов. Начало грозы на несколько секунд вызывает оцепенение у любого живого существа. Но Кристина сумела использовать эти секунды, чтобы достичь дверей домика лесничего.

Она отворила незапертую дверь и влетела в домик с порывом ветра, угрожавшего опрокинуть ветхое строение. Крик изумления и страха раздался внутри, но Кристина не обратила на него внимания и собрала все свои силы, чтобы закрыть дверь, отталкиваемую бурей. Ей это удалось - она могла наконец считать себя в безопасности: в человеческом жилище, под защитой людей, получавших от нее жалованье.

XI

Осада

Домик главного меркоарского лесничего был так же беден внутри, как самая жалкая крестьянская хижина. Мебель была стара и ветха, хотя содержалась опрятно заботливой хозяйкой. Впрочем, темнота была так глубока в ту минуту, что эти подробности можно было заметить только при блеске молнии.

Особа, вскрикнувшая при входе мадемуазель де Баржак, была молодая девушка, худощавая и болезненная. Она была одета в какую-то нелепую длинную юбку, старый полосатый казакин, ноги ее были босы. Дочь главного лесничего Фаржо при дневном свете вряд ли кто-то назвал бы красавицей, но сейчас, изредка освещаемое вспышками молний, ее бледное, печальное лицо казалось каким-то особенно одухотворенным. Она была похожа на призрак девушки, загубившей себя от несчастной любви.

Когда вошла графиня де Баржак, Марион сильно испугалась: она не ожидала чьего бы то ни было появления в этот час. Девушка с удивлением и беспокойством смотрела на Кристину, которая упала на скамейку, не сказав ни слова.

Наконец Марион узнала, кто так бесцеремонно ворвался к ней.

- Боже мой, это наша барышня! - вскричала она, всплеснув руками. - Кто бы этого ожидал?.. Ах, сударыня, что с вами случилось?

Кристина начала понемногу успокаиваться и машинально приводила в порядок свою одежду - первая забота женщины, когда она опомнится.

- Да, это я, Марион, - отвечала она прерывающимся голосом, - гроза... за мной гнались... отец твой дома?

- Нет.

- Стало быть, ты здесь одна?

- Одна... как всегда.

Это было сказано спокойно, но очень печально. Кристина была еще слишком поглощена мыслями о своих преследователях, чтобы заметить ее интонацию.

- В таком случае, - продолжила она, - поспеши запереть все двери в доме... За мной могут прийти сюда... Скорее, скорее!

Марион, без сомнения, давно привыкшая к бесстрастному повиновению, поспешила исполнить это приказание. Она сначала заперла главную дверь, потом, перейдя в другую комнату, закрыла другую дверь, находившуюся с задней стороны дома. В эту минуту гроза усилилась, дождь, гром и ветер бушевали, и хотя окна были закрыты, стекла в них дребезжали, как будто вот-вот должны были разбиться.

Марион, вернувшись, увидела, что молодая госпожа дрожит.

- Извините, - сказала она, - вы озябли и промокли, а я и не подумала...

Она взяла из угла связку хвороста и бросила в печь; скоро яркое пламя осветило комнату. Бедная девушка продолжала в замешательстве:

- Если добрая барышня удостоила наш дом такой чести, мне бы следовало, может быть, предложить ей чего-нибудь перекусить... молока... вина... но у меня нет ничего...

- Благодарю, - рассеянно отвечала Кристина, - мне довольно и стакана воды.

Марион схватила с полки старый оловянный стакан, который долго вытирала полотенцем, а потом наполнила водой и почтительно подала Кристине, опорожнившей его разом.

- Марион, - спросила графиня, - а где твой отец? Я не видела его на охоте сегодня.

- Он уже давно должен воротиться, но, думаю, увидев приближающуюся грозу, остался где-то в деревне. Он ходил в замок повидаться с фронтенакским приором.

- Чего же он хотел от приора? - недовольно спросила Кристина. - Если он хотел просить его о какой-нибудь милости, не лучше ли ему было прямо обратиться ко мне?

- Вы слишком добры, - отвечала Марион, униженно кланяясь, - мой отец не имеет привычки давать мне отчет в своих поступках.

Кристина не отвечала; она прислушивалась уже не к разговору, а к шуму снаружи.

- Сударыня, - робко спросила Марион после минутного молчания, - вы сейчас сказали, что кто-то испугал вас в лесу. Кто же осмелился напасть на вас в вашем собственном поместье?

- Один опасный сумасшедший, которого я прогнала с моей земли, но который, как оказалось, и не подумал уходить... Ты должна его знать, Марион. Это бывший протеже твоего отца, и я подозреваю, что Фаржо покровительствует ему, несмотря на мой запрет.

- Боже мой, добрая барышня, неужели вы рассердили Жанно?

- Может быть; сегодня я прогнала его из его шалаша в овраге Вепря; сумасшедший он или нет, а никто не ослушается безнаказанно моих приказаний... Сегодня, когда я одна блуждала по лесу вследствие одного происшествия, о котором ты узнаешь после, я встретила этого человека вместе с ужасным зверем... и тот, и другой преследовали меня до нашего домика.

Марион была сильно напугана.

- Вы рассердили Жанно, - повторила она. - А мы одни! И отец мой не возвращается!

Она снова удостоверилась, заперты ли двери и ставни.

- Отчего вы так испуганы, Марион? - спросила Кристина, испугавшись в свою очередь. - Чего мы можем опасаться здесь?

- Я не знаю, но Жанно совсем не похож на других людей... Я хотела бы, чтобы мой отец вернулся, я хотела бы, чтобы вы сами были в безопасности в Меркоарском замке.

- Разве Жанно причинил какой-нибудь вред твоему отцу или тебе?

- Никакого; он знает нас давно. Но когда им овладевает бешенство, как сегодня... Да защитит нас небо, неужели у нас мало огорчений?

- Признайся, Марион, - продолжала графиня де Баржак строгим тоном, - твой отец покровительствует этому сумасшедшему старику и позволяет ему без моего ведома жить в моих владениях?

- Ну да, сударыня; но заклинаю вас, не браните моего отца за это... Жанно был нашим пастухом, когда мы жили в Варина; хотя рассудок его помрачился с тех пор, ему нельзя отказать в сострадании. Притом мой отец уверяет, что Жанно знает очень важные вещи, и поэтому он его щадит. Когда этот несчастный сумасшедший возвратился сюда два месяца тому назад, отец мой не стал выгонять его и запретил другим лесничим делать это. Жанно не зол, когда он в здравом рассудке, только он едва говорит и все прячется. Притом он живет на воздухе, неизвестно каким образом, все прячется и не просит ничего. Мы его видим здесь иногда, но...

Она остановилась. Среди шума бури вдали ей послышался дикий крик.

- Что это такое? - обеспокоенно спросила она. - Мне показалось... но нет, нет это свищет ветер в высоких деревьях... какая ужасная погода!

Они обе замолчали; дом трещал и стонал, как будто хотел опрокинуться от усилия рассвирепевших стихий.

- Итак, - сказала наконец графиня де Баржак. - Зубастый Жанно приходит иногда в ваш домик?

- Да, да, барышня, и ужасно меня пугает... Когда он приходит в отсутствие моего отца, я прячусь на чердаке. Потому что он смотрит на меня с таким видом...

- Я знаю этот взгляд, - сказала Кристина, побледнев при одном воспоминании, - но, милая Марион, объясни мне, зачем за Жанно следует волк, которого называют жеводанским зверем, и почему этот зверь не причиняет ему никакого вреда и, по-видимому, весьма доволен такой дружбой?

- Что вы говорите? - спросила Марион с искренним удивлением. - Я ничего об этом не знаю. Правда, Жанно в припадках сумасшествия воображает себя волком; эта мысль пришла к нему в голову, когда он пас свое стадо в горах, и я сама видела, как он бегал на четвереньках в лесу... Но, Боже мой, как может христианин жить в обществе жеводанского зверя?

- Я сама это видела, Марион, и никогда в жизни не забуду этой встречи... Да, да, - прибавила Кристина мрачным тоном, - во многих отношениях нынешний день оставит в моей памяти неизгладимые следы.

Снова наступило молчание.

- Я вспомнила теперь, - продолжала наконец Марион, - что Жанно, прежде чем лишился рассудка, слыл здесь колдуном и заколдовывал животных. В то время он сделал ручным волчонка, которого нашел в лесу, и этот волчонок бегал за ним везде, как собака. Мой отец и другие лесничие заставили Жанно избавиться от его воспитанника, который был утоплен или убит из ружья, право, не знаю хорошенько; но с того времени Жанно вполне мог приручить другого дикого зверя.

- А откуда знать, - сказала Кристина, пораженная какой-то идеей, - точно ли был убит этот волчонок? Не успел ли Жанно обмануть лесничих; может быть, его воспитанник вырос и теперь... Это предположение объяснило бы странные вещи, поразившие меня, и я почти уверена...

- Шш... послушайте! - прошептала Марион, прижимая палец к губам.

На этот раз на некотором расстоянии от дома внятно послышался вой, громкий, повелительный; ему вторил другой вой, более хриплый, менее твердый, неловко подражавший первому.

- Мы погибли, - прошептала Марион, едва дыша.

- Этот адский зверь нашел мой след, несмотря на грозу и эти потоки воды, - сказала Кристина, почти настолько же взволнованная. - О, если бы у меня было оружие!

Ружье Фаржо висело над камином, и Кристина схватила его с жадностью. Но ружье ленивого и беззаботного лесничего было заржавевшим и незаряженным. Напрасно Кристина просила поискать пули; бедная Марион, обезумев от испуга, не понимала ее.

Между тем вой приближался. Вдруг кто-то сильно постучал в дверь; в то же время острые когти вонзились в деревянную дверь, но она не подалась, и глухой голос сказал:

- Это волки... волки хотят войти... Отвори, Марион, отвори скорее, или волки съедят тебя!

Марион, неспособная ни говорить, ни двигаться, прижималась к Кристине; та, безмолвная и сама дрожащая, скоро отказалась от приготовлений к обороне, которую считала бесполезной.

Удары и царапанье продолжались с возрастающим бешенством. Враги попытались даже прорыть ход под дверью; вынимали землю и камни, и в отверстии осажденные увидели толстую, мохнатую лапу с мощными когтями. Однако земля была слишком каменистой, а дверь - достаточно прочной. Тогда человек и волк, переменив тактику, стали ходить вокруг хижины, отыскивая слабые места и надеясь проломить где-нибудь стену. Слышно было, как они ударяли в заднюю дверь хижины, как дергали каждый ставень. Положение девушек становилось отчаянным. Глубокая темнота, окружавшая их, отсветы молний сквозь щели ставней, шум дождя, временами - заунывный вой, и удары в стены, в двери, в запертые ставни - все это обрушилось на них, как один цельный кошмар, как страшный сон, который никак не заканчивался пробуждением. Здание было старое, ветхое, никак нельзя было предугадать, выстоит ли оно под натиском человека и зверя. Необходима была помощь извне.

Но кто мог прийти в хижину лесничего в такой час и в такую погоду? А если бы какой-нибудь заблудившийся охотник направился в эту сторону, если б даже сам Фаржо, как надеялась его дочь, вернулся домой, разве смог бы один человек противостоять жеводанскому зверю и сумасшедшему, опасному не менее, чем зверь?

Однако осаждающие как будто поняли бесполезность своих нападений и сосредоточили свои усилия на ставне одного окна, полусгнившего от сырости. Сильная рука, вооруженная камнем, ударяла в этот ставень постоянно; весь дом шатался и под окном сиплый голос говорил, и буря не заглушала его:

- Волки хотят войти... Волки войдут...

Удар, более сильный, чем другие, расколол ставень в длину, и свирепый хохот объявил об этом результате растерявшимся девушкам.

В темноте они не могли видеть, но ощупью отыскали друг друга и обнялись.

- Нет более надежды, - сказала Марион прерывающимся голосом. - О, барышня, Бог мне свидетель, я не боюсь смерти... Я была так несчастна, с тех пор как лишилась матери. Нет ничего в жизни, чего мне было бы жаль лишиться, но все-таки... мне хотелось умереть менее страшно... Даже для моей жизни это - слишком жуткий конец! А вы, барышня, вы так прекрасны, так знатны, так богаты, вы имеете все для того, чтобы быть счастливой, вы должны жить, должны спастись!

- Наше положение почти одинаково, - вдруг возразила Кристина, - и мы обе не можем погибнуть таким образом. В той толпе, что всегда окружала меня, был ли хоть один человек, для которого что-то значила моя жизнь, моя душа?

- Мы можем надеяться только на Бога!

- Я всегда думала, что один человек... Нет, нет, я сама отвергла его помощь и, может быть, даже в эту ужасную минуту не решилась бы ее принять!

- Это человек... который вас любит? - спросила Марион тоном неизъяснимой грусти. - О, вы должны быть счастливы! Меня никто не любит, никто не будет сожалеть обо мне, когда меня разорвет этот дикий зверь!

В эту минуту ставень был оторван, блеск молнии позволил увидеть фигуру Жанно, с которого потоками лилась вода, и широкую морду и сверкающие глаза волка, который, стоя на задних лапах, старался вырвать зубами куски разломанного ставня.

Марион молча во все глаза смотрела на них, ничего не говоря. Кристина сжимала в руках бесполезное ружье, в ужасе понимая, что его вид не отпугнет врагов.

"Боже мой! Кто-нибудь, помогите... Хоть кто-нибудь, пожалуйста! - проносилось в ее голове. - Я клянусь, я буду до конца своих дней благодарна вам, спасите меня, умоляю!"

Как будто эта мольба была услышана: человеческие голоса послышались на некотором расстоянии от хижины. Жанно и зверь остановились в ту минуту, когда готовились проникнуть в дом.

- Помогите! - закричала Кристина, оживленная внезапной надеждой.

- Помогите, - повторила Марион тихо.

Четыре сверкающих глаза исчезли из окна.

Через минуту прибежало несколько человек. Начали стучаться и кто-то заговорил за дверью:

- Она здесь: я узнал ее голос... Я уверен, что она здесь!

Очевидно, опасность миновала, но Кристина не могла пошевелиться. Марион отворила дверь. Тотчас несколько человек бросились в хижину. Там была совершенная темнота, и один из вошедших спросил взволнованным голосом:

- Кристина, графиня де Баржак, ради бога, где вы?

- Я здесь, Леонс.

- Слава богу! Ах, графиня, как вы меня встревожили!

Марион зажгла свечу. Леонс привел с собой лесничего и слугу из замка, которых он встретил в лесу. Они были посланы кавалером де Моньяком на поиски Кристины. Несмотря на дождь, все трое принялись прочесывать лес. Наконец, предположив, что графиня де Баржак нашла убежище в доме лесничего, единственном жилище, находившемся в лесу, они отправились удостовериться в этом и, как оказалось, пришли очень кстати.

Спасители девушек выглядели плачевно: они насквозь промокли и были очень измучены. Особенно изможден был Леонс; его рука, висевшая на перевязи, болталась, как плеть; лицо было бледным до какой-то нездоровой серости. Но юноша счастливо улыбался: графиня де Баржак, его Кристина, была жива и невредима. Лесничий и слуга нисколько не переживали из-за того, что вымокли и продрогли: радость видеть свою молодую барышню, которую они любили, несмотря на ее резкие выходки, а также надежда получить впоследствии хорошую награду вполне скрашивали неудобства.

Марион, судьбой которой в действительности никто не был особенно заинтересован, поспешила подбросить дров в печь - вот все, что она могла сделать для своих гостей. Пока они сушили у огня свое промокшее платье, Кристина сидела в стороне и беспрестанно повторяла:

- Какой день, какой ужасный день!

Наконец она обернулась к Леонсу и спросила его странным, равнодушно светским тоном:

- Как вы их находите?

- Кого, графиня?

- Тех, кого ваше присутствие обратило в бегство... Безумца и зверя, которые вели на нас охоту...

- Я вас не понимаю, Кристина... мы не видели никого.

- Перед этим окном... вы не приметили?..

- Мы пришли с другой стороны; притом дождь ослеплял нас, и ветер шумел в ушах... Но, ради бога, графиня, расскажите мне, что случилось?

Кристина описала ему в нескольких словах свои приключения с тех пор, как она рассталась с ним в лесу. Она говорила так спокойно и ровно, что сама удивлялась бесстрастности собственного голоса. Но у нее было слишком мало сил, чтоб переживать волнение.

Присутствующие слушали с изумлением, к которому примешивалось недоверие. Сам Леонс готов был подумать, что графиня де Баржак бредит в горячке. Это сомнение отразилось на его лице.

- Черт побери! Неужели вы принимаете меня за сумасшедшую? - Прежняя эмоциональность вернулась к Кристине. - Расспросите Марион, пусть она вам скажет, что видела, что слышала здесь и сейчас.

Марион, потупив глаза, подтвердила рассказ своей госпожи.

- И если этого свидетельства вам недостаточно, рассмотрите окно. Те, кто сломал его, неужели призраки?

Лесничий поднял обломки ставня. Хотя дерево сгнило на поверхности, но внутренняя часть доски сохранила еще замечательную прочность, и требовалась необыкновенная сила, чтобы сломать ее. Кроме того, на доске имелись глубокие борозды, будто сделанные железным орудием.

Обломки ставни переходили из рук в руки; лесничий и слуга рассматривали их, с изумлением качая головами. Леонс был задумчив.

- Извините меня, графиня, - сказал он, - за то, что я осмелился сомневаться в правдивости ваших слов! Я теперь помню, как читал в книгах, что некоторые люди, привыкшие к уединенной жизни, особенно горцы-пастухи, бывают подвержены помешательству. Они считают себя способными превращаться в волков. Это помешательство, называемое учеными ликантропией, часто встречается, говорят, во Франконии и Верхней Шотландии, но я до нынешнего дня принимал эти рассказы о существовании людей-волков, или ликантропов, за местные легенды. Теперь приходится убедиться в том, что они существуют. Очевидно, что Зубастый Жанно одержим ликантропией. Но и это не объясняет согласия, существующего между этим сумасшедшим и волком - настоящим, кровожадным, страшным жеводанским зверем.

Тогда Кристина рассказала Леонсу о волчонке, которого Жанно когда-то приручил. Так как Леонс еще не видел в этом обстоятельстве достаточной причины для такого тесного товарищества, старый лесничий, гревшийся перед огнем, вдруг сказал:

- С вашего позволения, сударь, и с позволения нашей благородной барышни, я скажу, что во всем этом нет ничего необыкновенного. Если Жанно действительно воспитал этого зверя, он мог очень к нему привязаться. Я мог бы привести несколько примеров в таком роде. Мне самому раз взбрело в голову воспитать маленькую волчицу, которую чуть было не растерзала свора графа. Я отдал ее кормить моей собаке, которая очень к ней привязалась и давала ей сосать наравне со своими щенятами. Когда волчица выросла, я крепко привязал ее, боясь несчастья; она сорвалась с цепи и убежала. Я совсем забыл о ней, когда через два года, охотясь в Пуильякском лесу, вдруг увидел, что моя собака побежала по одному следу, не залаяв. Не зная, что это значит, я пошел за ней и увидел, что она дружески лижет волчицу, которая также ее ласкала. Я выстрелил в волчицу, она упала и, когда я подошел к ней, она подползла ко мне и начала лизать мне ноги. Мы узнали друг друга. Это была та волчица, которую я воспитал; собака моя визжала, и, кажется, я тоже плакал... видите ли, даже хищные звери имеют чувства... Однако я должен признаться, что если б у этой волчицы были детеныши, мы с моей собакой не были бы так хорошо приняты.

- Мне показалось, - сказала графиня де Баржак, - что между этим несчастным сумасшедшим и его ужасным товарищем иногда нарушалось согласие... как бы то ни было, надо поскорее освободить наш край от этих приятелей.

- Точно ли Зубастый Жанно опасен сам по себе? - спросил Леонс, пораженный подозрением. - Послушайте, лесничий, вы не станете отпираться, что часто встречали Жанно в лесу после его возвращения из Меркоара, хотя ваш начальник, главный лесничий Фаржо, запретил вам говорить об этом обстоятельстве? Заклинаю вас отвечать мне откровенно: считаете ли вы этого сумасшедшего способным нападать на людей?

Когда Леонс свалился с лошади в Монадьерском лесу, то подумал, что на него напал не волк, а человек, но с тех пор он ни с кем не делился этим соображением, таким невероятным оно ему казалось.

Лесничий отвечал, что Жанно, которого, впрочем, он знал очень мало и видел только два или три раза, показался ему безвредным и всегда убегал при его приближении. Марион подтвердила его слова.

- Стало быть, я ошибался, - сказал Леонс. - Я было подозревал... но нет, нет, я клевещу на этого бедного сумасшедшего. Он не мог довести свое подражание волку так далеко!

Во время этого разговора гроза стихла, дождь перестал. Бури в горах бывают тем короче, чем они сильнее. Слуга вышел на порог и в просветах между тучами заметил темное небо, усеянное звездами. Он пришел сообщить присутствующим это приятное известие.

- Графиня, - сказал Леонс Кристине, - все еще мрачной и задумчивой, - угодно ли вам отправиться в путь? В замке, наверное, очень беспокоятся о вас... Однако, так как дождь, без сомнения, испортил дороги, не лучше ли послать за лошадью?

- Я пойду пешком, - возразила Кристина, поспешно вставая, - мне хочется поскорее быть дома в безопасности. Хотя я не знаю, стоит ли нам сейчас идти через лес...

У лесничего и слуги были ружья, но дождь подмочил порох, и Кристина приказала перезарядить их. У Леонса же была только одна трость, но он намерен был с пользой употребить ее в случае нападения и уверил в этом Кристину, которая в ответ только печально улыбнулась.

Окончив эти приготовления, графиня де Баржак подошла к Марион, которая с тайным опасением следила за тем, что ее оставляют одну.

- Марион, дорогая, - сказала Кристина ласково, - мы провели вместе один из таких часов, которые не забываются. Теперь ты будешь мне сестрой. Я вижу, как ты одинока здесь. Приходи завтра ко мне в замок; расскажешь мне о своих огорчениях и, может быть, мы вдвоем скорее придумаем, что можно сделать.

Марион была тронута до слез.

- Вы так добры, - отвечала она, - я бедная девушка, я не достойна, чтобы такая знатная и богатая госпожа называла меня своей сестрой. Но если вы почувствовали ко мне участие, заклинаю вас, будьте снисходительны к моему отцу. Он, конечно, очень виноват, но умоляю вас...

- Полно, полно, мы поговорим об этом, и я обещаю тебе, что все устроится, как ты желаешь. Приходи завтра в замок, я буду тебя ждать, а до тех пор не отчаивайся... Господа, готовы ли вы?

Марион, казалось, все более тревожилась.

- Барышня, барышня, - залепетала она наконец, - неужели вы меня бросите?.. А если они вернутся?

Кристина ударила себя по лбу.

- Вот черт! Я и не подумала об этом. Правду говорят, я эгоистка!.. Прости меня, Марион. Я должна была подумать, что тебя нельзя оставлять одну в доме с разломанным окном. Ну, душа моя, почему бы тебе не пойти с нами в замок прямо сейчас?

- Отец должен скоро вернуться, боюсь, увидев окно, он подумает...

- Раз так, пусть до возвращения Фаржо с тобой остается Гран-Пьер. У него есть ружье, тебе нечего бояться под его покровительством.

- Ах, барышня, как я вас благодарю! Господин Гран-Пьер не задержится тут долго, отец должен скоро прийти.

Гран-Пьер, слуга, казался не очень довольным данным ему поручением, от которого, однако, не мог отказаться.

- Э, Марион, - сказал он с досадой, - если я должен ждать вашего отца, пожалуй, мне придется здесь заночевать.

- Почему же?

- Потому что сегодня вечером мы с Жеромом нашли Фаржо мертвецки пьяным на краю дороги за четверть мили отсюда. Мы хотели уговорить его встать, но никак не могли, хотели нести его, но это оказалось невозможно, потому что он слишком тяжел. Мы только запихнули его в расселину скалы, чтобы укрыть от наступавшей грозы; верно, он и теперь там лежит и, по всей вероятности, не воротится до завтрашнего утра.

Марион покраснела от стыда. Она сказала Кристине, не смея на нее глядеть:

- Простите его; несмотря на его проступки, он любит меня... да, он любит меня, по крайней мере насколько может любить... Мне страшно представить, что сейчас на него могли напасть хищники вроде того, который был здесь! Я должна идти к нему, но без вашей помощи...

- Я тебя понимаю. Гран-Пьер проводит тебя до того места, где находится твой отец, и поможет тебе привести его домой. Он оставит вас только тогда, когда вы вернетесь и когда вам нечего будет бояться... Ты довольна этим?

Марион рассыпалась в выражениях благодарности. В это время лесничий Жером привел в более или менее сносный вид разломанное окно. Графиня де Баржак поручила Гран-Пьеру свою протеже, напомнила молодой девушке, что она ждет ее завтра, потом, опираясь на руку Леонса, в сопровождении Жерома, готового выстрелить когда будет нужно, вышла из домика лесничего.

XII

Дочь пьяницы

Оставшись одна с Гран-Пьером, Марион поспешно укуталась в старый шерстяной плащ, свою лучшую одежду, потом вынула из старого сундука толстый сюртук отца, предполагая, что он понадобится озябшему пьянице. Слуга, стоя возле двери, опираясь на ружье, глядел на нее с нетерпением.

- Когда же вы соберетесь? - спросил он грубо и топнул ногой. - Или вы хотите продержать меня здесь до завтра, красавица?.. Кажется, правильнее было бы Жерому идти поднимать своего пьяного начальника, а не мне, ливрейному лакею из замка!

Марион остановилась среди своих приготовлений и сказала с грустным презрением:

- Если вам так неприятно идти со мной, оставьте меня, я пойду одна. Вы еще успеете догнать барышню; скажите ей, что я решила идти одна и отказалась от ваших услуг; я не стану на вас жаловаться.

- Полно, полно, не будем терять времени; я получил приказание и должен его исполнить... Но каково быть на ногах целый день, промокнуть до костей! Я умираю от голода и усталости, а теперь еще должен бегать по лесу и разыскивать пьяницу вместе с босоногой принцессой в дырявой юбке... В это время другие в замке будут хвастаться, что спасли графиню де Баржак от большой опасности; им дадут денег, сестра Маглоар, кавалер, а может быть, и сам приор наговорят им комплиментов. А какой черт позаботится спросить завтра утром, как я провел ночь?.. Но вино налито, надо его выпить... Ну, готовы вы наконец?

- Готова, - кротко отвечала Марион.

В одной руке она несла сюртук отца, в другой у нее была корзинка с полотном, корпией и всем необходимым для перевязки ушибов или ран; девушка знала по опыту, что, без сомнения, эти предосторожности не будут лишними. К своему же туалету она не прибавила ничего, кроме маленького платка, который покрывал ее голову.

Марион не погасила свечей, чтобы, когда она вернется с отцом, не блуждать по дому впотьмах, потом заперла дверь и вышла со своим спутником, который все ворчал сквозь зубы.

Ночь была темная; дождь и гром прекратились, но молния еще блистала вдали. Впрочем, слабый свет луны обещал указывать дорогу, по крайней мере пока они не войдут в чащу леса. Стояла глубокая тишина; слышался только слабый шелест ветерка, звук дождевых капель, падавших еще с листьев каштанов, да шум потоков дождевой воды, стекавших в глубину оврагов.

Марион и Гран-Пьер шли рядом, не говоря ни слова. Они направились по тропинке, пересекавшей просеку; лужи желтоватой воды то и дело появлялись на их пути. Босоногая Марион не тревожилась этим, но Гран-Пьер, принужденный беспрестанно обходить лужи, удваивал проклятия.

Девушка не отвечала, но только тихо вздыхала. Время от времени ей хотелось уговорить своего проводника оставить ее и идти в замок, но здравый смысл подсказывал, что не стоит подвергаться опасности, лишив себя защитника.

Таким образом они дошли до того места, где должен был находиться Фаржо; это были заросли кустарника в нескольких шагах от дороги; там и сям возвышались базальтовые скалы. Деревья, кусты и скалы смешивались впотьмах. Гран-Пьер с трудом мог найти дорогу. Он с ругательствами шарил в кустах и не мог найти того места, где положил пьяницу. Он звал изо всех сил, но не получил ответа.

- Боже мой! - с ужасом сказала Марион. - Не случилось ли с ним чего?

- С такими людьми ничего не случается, - грубо возразил Гран-Пьер. - Мы найдем его! Он наверняка спит где-нибудь, как старый кабан, и даже грозы не слышал. Вот, я нашел дорогу... Идите с этой стороны!

Он подошел к двум скалам почти пирамидальной формы, которые в темноте было трудно приметить, хоть они и находились недалеко от дороги. Эти скалы соединялись на вершине, а между основаниями их было пространство в несколько футов. В это-то ущелье и отнесли лесничего. Гран-Пьер наклонился к отверстию и сказал громким голосом, без церемонии:

- Эй, дядя Фаржо, вставайте!.. Довольно спать. Вставайте, говорю я вам, ваша дочь пришла отвести вас домой.

- Да, да, батюшка, это я! - сказала Марион в свою очередь. - Встаньте, сделайте милость... вам здесь должно быть не очень-то удобно... Пойдемте, не будем более задерживать господина Гран-Пьера.

В ущелье раздалось какое-то ворчание.

- Святая Дева! Господин Гран-Пьер, - спросила Марион, все более и более пугаясь, - как вам кажется: он это от боли или от недовольства?

- Он пьян и бормочет что-то во сне... Эй, дядя Фаржо, - продолжал слуга уже весьма сердито, - что же вы не выходите из вашей берлоги? Вставайте, черт побери, проспитесь дома!

Он принялся изо всех сил тормошить спавшего. Тот, по-видимому, узнал наконец этот беспрестанный зов и лениво повернулся на своем каменном ложе.

- Налей-ка мне винца, товарищ Планшон, - отвечал он прерывающимся голосом, - налей мне винца... Но не заставляй меня болтать... Дела этих знатных лиц касаются только меня одного... Давай вина, черт побери, а в награду ты услышишь песенку.

И пьяница с трудом запел старую песню.

- Вставайте! - перебил Гран-Пьер, опять тормоша его, - пойдемте с нами скорее... Вы не в кабаке Планшона, браконьера, а под скалой, и дочь пришла, чтобы отвести вас домой.

- Домой? Дочь? - повторил пьяница, который не понимал смысла того, что ему говорили, хотя его слух и улавливал некоторые слова. - Я не хочу возвращаться домой, мне там скучно... А Марион будет иметь приданое... Да, приданое, а так как она добрая дочь, она отдаст мне эти деньги... Но кто же даст ей это приданое? Приор - скряга - не попался на мою удочку, но я расскажу обо всем дворянину, и тогда приору придется несладко, а у меня будут денежки...

Гран-Пьер, взбешенный этой бессмысленной возней, может быть, прибил бы жалкого пьяницу, но Марион сдерживала его.

- Умоляю вас, господин Гран-Пьер, - сказала она, - не бейте его!.. Дайте мне лучше поговорить с ним; он узнает мой голос и, может быть, поймет нас.

Лакей отошел немного в сторону, Марион наклонилась к отверстию скалы и сказала ласковым голосом:

- Ау, любезный батюшка, не пора ли нам воротиться домой? Я должна многое рассказать вам. Во время вашего отсутствия графиня де Баржак приходила к нам; с ней и со мной случилось невероятное приключение... Но все кончилось, мы чуть не умерли от страху, но графиня была добра ко мне и приказала прийти завтра в замок; она обещала помочь нам... Как вам эта новость? Разве вы не хотите идти со мной? По дороге я вам все расскажу.

Она ждала ответа; но после минутного молчания послышался раздраженный голос Фаржо:

- Марион? Как она могла узнать, что я здесь?.. Негодная лентяйка, чего ты хочешь? Ведь я запретил тебе беспокоить меня, когда я у моего друга Планшона! Убирайся скорее! Я хочу всю ночь петь и пить!

Пьяница опять заснул. Тогда терпение Гран-Пьера иссякло.

- К черту и отца, и дочь! - закричал он. - Этот негодный пьяница не будет в состоянии тронуться с места до завтрашнего утра; какую прекрасную ночь проведем мы здесь, стоя в воде, с пустым желудком и промокшие до костей под этим холодным ветром!

- Господин Гран-Пьер, - смиренно сказала Марион, - почему бы нам не попробовать донести моего отца до дома? Я гораздо сильнее, чем вы думаете.

- Э, хоть бы у вас была сила четырех мужчин, мы и тогда не смогли бы донести до дома эту огромную ношу. Мы с Жеромом смогли только дотащить его с дороги до этой скалы, всего-то шагов тридцать... Это не человек, а бочка, да еще и полная...

- Ну, если так, - возразила девушка со слезами в голосе, но решительным тоном, - я не хочу вас задерживать; уходите, оставьте меня здесь одну... Я буду ждать здесь до завтра, раз уж пришла. В конце концов, я его дочь, а не вы. Так что идите в замок. Благодарю вас за вашу услугу.

Она села на камень и поставила возле себя свою корзину. Гран-Пьер был более вспыльчив, чем зол; он был тронут такой самозабвенной преданностью девушки.

- Я не хочу оставлять вас здесь, - сказал он с беспокойством.

- Бог защитит меня, если уж сегодня он решил оставить меня в живых, - отвечала Марион со вздохом, завертываясь в свой плащ, плохо защищавший ее от холодного ветра.

Гран-Пьер задумался.

- Я вижу только одно средство, - сказал он наконец.

- Какое?

- Сходить за помощью в деревню; туда можно дойти за полчаса. Мы пойдем к трактирщику Планшону, этому достойному другу вашего отца, и уговорим его пойти с нами, чтобы оказать услугу его лучшему покупателю. У Планшона есть неплохой осел, которого мы приведем с собой; мы трое сможем посадить вашего отца на осла и тогда добраться до вашего дома будет несложно... Ну, что вы скажете о моем плане?

- Он превосходен во всех отношениях и вы прекраснейший человек, господин Гран-Пьер! - воскликнула Марион. - Только я попрошу вас без меня сходить за помощью в деревню, а я останусь здесь. Отец сейчас совершенно беззащитен, нельзя оставлять его одного.

- Как, Марион, неужели вы останетесь здесь одна? Подумайте об этом звере, который бегает по лесу. Фаржо спокойно спит, и мы можем быть уверены, что он не проснется в ближайшие несколько часов.

- Не будем обсуждать мое решение. Я уверена, что мы с отцом дождемся вашего прихода целыми и невредимыми.

Гран-Пьер снова настаивал, чтобы девушка пошла с ним, но она оставалась непоколебима. Время шло, в конце концов желание поскорее покончить с этим делом заставило слугу согласиться пойти в деревню одному. Он пообещал вернуться как можно скорее и оставил Марион в одиночестве.

Как только он отошел на несколько шагов, Марион хотела было его позвать; стыд сдержал ее, раз уж она проявила такую непреклонность на словах, надо было проявить ее и на деле.

Прошло довольно много времени, а Гран-Пьер не возвращался. Марион, сидя на сыром камне, не смела пошевелиться и даже дышала с какой-то опаской. Малейший шум, сухой листок, упавший с каштана, шелест ветра в кустах, жужжание ночных насекомых заставляли ее вздрагивать. Но она старалась успокоиться и, чтобы занять свои мысли, прислушивалась к тяжелому дыханию спящего отца.

Два или три раза, однако, страх ее, по-видимому, имел более серьезные причины. Ей слышались шаги, странный треск в соседних кустах или стоны, слабые, как вздохи поднимались из мрака. Тогда она начинала дрожать, волосы становились дыбом на ее голове, она раскрывала рот, чтобы закричать, но потом замечала, что причиной ее ужаса был козленок, шедший на выгон, или кроткий олень, обгладывавший кору деревьев.

Марион не могла следить за ходом времени, но ей казалось, что час, определенный Гран-Пьером на путь в деревню и обратно, давно прошел. Сила и мужество изменяли девушке. Беспрерывное беспокойство истощило ее, она дрожала под своей легкой одеждой, ее босые ноги окоченели, и мало-помалу холод охватил ее сердце. Какое-то оцепенение овладело ею и походило более на смерть, чем на сон.

Но настала минута, когда кровь прилила к ее сердцу и оно снова забилось так, что готово было лопнуть. Пока Марион прислушивалась к тишине, царившей в окрестностях, поспешные шаги, уже не походившие на прихотливую легкость шагов хищных зверей, послышались в разных частях леса и все приближались. Марион лихорадочно поворачивала голову направо и налево, стараясь узнать таинственное существо, бродившее около нее; но ничто не выделялось в мрачном однообразии ночи, и когда ее взгляд направлялся в одну сторону, шум раздавался с противоположной.

Вдруг ужасное сомнение перешло в уверенность. В двадцати шагах от нее засветились во мраке два глаза.

Она не могла ошибаться: враг, подстерегавший ее, был жеводанский зверь.

Марион вскочила. Хотя свет зловещих глаз тотчас погас, она знала, что гибель ее близка, если к ней не подоспеет быстрая помощь. Вне себя от испуга, она наклонилась к ущелью, где спал Фаржо, и изо всех сил закричала:

- Батюшка, скорее ко мне!.. Здесь зверь!.. Жеводанский зверь! Ради бога, проснитесь... заговорите!.. Пусть он услышит только ваш голос и, может быть, он убежит... Батюшка, мой добрый батюшка, помогите мне!

Зевота, похожая на зевоту человека, с усилием просыпающегося, отвечала на этот зов.

В кустах послышалось угрожающее рычание. Марион схватила отца за ногу и начала трясти его из всех сил, крича с отчаянием:

- Батюшка, умоляю вас!.. Проснитесь же, иначе мы оба погибнем! Помоги мне, Боже мой, я не хочу умирать сейчас... Мне обещали, что я буду счастлива, что я не буду больше плакать. Графиня даст нам денег, я смогу выйти замуж! Батюшка, проснитесь сейчас, иначе вы никогда больше не сможете выпить ни капли вина! Проснитесь же!

Голос срывался, она закашлялась.

Пьяница, несмотря на свою тяжесть, был наполовину вытащен ею из впадины, в которой лежал. Или это движение разбудило его, или крики дочери добрались до его слуха, но он наконец зашевелился.

Но уже больше никто не тревожил его.

XIII

Предложение

На другой день после этого трагического происшествия графиня де Баржак вошла в маленькую гостиную, куда сестра Маглоар и кавалер приходили каждое утро принимать ее приказания. Молодая владетельница замка выглядела утомленной, но в ее внешнем облике произошла значительная перемена. Вместо вечной амазонки из зеленой тафты и мужской шляпы, которым еще вчера она оказывала исключительное предпочтение, на ней было простое, но изящное платье, сшитое по новейшей моде; а волосы под кружевной наколкой были напудрены. Болезненная медлительность движений и меланхолия, запечатленная на лице, делали ее неузнаваемой. Вместо гордой наездницы, которая накануне скакала с ружьем на плече по Меркоарскому лесу, теперь перед кавалером и урсулинкой предстала соответствующая всем нормам этикета молодая девушка.

Ни добрая сестра Маглоар, ни честный кавалер де Моньяк не ожидали подобного превращения. Они встали, чтобы встретить свою молодую барышню и остановились в изумлении, не веря своим глазам. Но скоро удивление сменилось восхищением. Моньяк широко раскрыл глаза, забыв даже церемонно поклониться, как он всегда делал; он рассыпал на свое белое жабо щепотку табаку, которую подносил уже к носу, и бормотал про себя:

- Величественный вид... совершенное приличие... благородная осанка... лучше и желать нельзя!

Но восхищение де Моньяка было слишком почтительно для того, чтобы обнаружиться открыто. Сестра Маглоар была не так воздержанна.

- Святая Дева! Милое дитя, - сказала она, сложив руки. - Как это платье вам идет! Вы хороши, как ангел. Как вы мило оделись! Стало быть, вы уже отказались от этой ужасной амазонки, которая составляла мое мучение?

- Как вы видите, отказалась, - сказала Кристина, - теперь я буду носить костюм, который приличен моим летам и моему полу.

Она упала на диван, как будто переход из спальни в гостиную истощил ее силы; заметив испуганный вид своих собеседников, она продолжала меланхолическим тоном:

- Я удивляю вас, я это вижу; но перемена, произошедшая в моей душе, еще больше той, которая так поразила вас в моей одежде... Ах, мои добрые друзья! - продолжала она с волнением. - Уроки, которые вы столько раз давали мне и которых я не слушала, жизнь повторила мне самым жестоким образом!

Берте Эли - Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 3 часть., читать текст

См. также Берте Эли (Elie Berthet) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 4 часть.
Она закрыла лицо руками. Сестра Маглоар и кавалер переглянулись; они н...

Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 5 часть.
Прелат, взяв в руки привезенные им бумаги, среди которых находились по...