СТИХИ и ПРОЗА на poesias.ru 

Берте Эли
«Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 2 часть.»

"Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 2 часть."

- Может быть, по обыкновению он возьмет с собою своего племянника, мосье Леонса.

- Леонса, - повторила Кристина, вздрогнув. - Пойдем, пойдем, милая сестра, - прибавила она тотчас с живостью. - Если ты дашь охладеть моим добрым намерениям, я не ручаюсь за свое поведение.

Она хотела потащить урсулинку за собой.

- Я иду, дитя мое, - сказала сестра Маглоар, сворачивая свою работу. - Но вы не можете явиться перед благородными гостями в этом костюме. Ступайте в вашу комнату и позвольте, чтобы вас одели и причесали, как подобает девице вашего звания.

- Вот еще! - сказала мадемуазель де Баржак, состроив гримасу. - Позволить насыпать на свои волосы белой муки и нарядиться в это длинное платье с фижмами, которое мне прислали из Парижа! Я не хочу! Я не буду уметь ни говорить, ни ходить, ни двигаться. Мне так хорошо, потому что мне ловко; пускай меня принимают такою, как я есть.

- Но...

- Черт побери, почему же ты, сестра Маглоар, также не переоденешься?

- Я, дитя мое, монахиня и не могу без особого позволения моей настоятельницы снять одежду моего ордена.

- Ну а я не хочу снимать мою верховую одежду!

И упрямая девушка, надвинув шляпу на ухо, с лукавым видом направилась в зал такими быстрыми шагами, что урсулинка с трудом могла поспеть за нею.

VI

Приезд

Наступала ночь, и многочисленные свечи освещали вместе с огнем в большом камине зал, в котором находились гости Меркоарского замка. Одни еще ели и пили за столом, на который слуги беспрестанно ставили новые кушанья; другие отдыхали перед камином; третьи составляли там и сям воодушевленные группы собеседников. Однако, когда явилась мадемуазель де Баржак, все поспешили к ней. Кристине хотелось бы войти одной и неприметно, но де Моньяк не хотел лишиться такого превосходного случая исполнить свою обязанность в присутствии такого блестящего собрания. В дверях зала он взял свою молодую госпожу под руку и, с довольной улыбкой на губах, ступая на цыпочках, ввел Кристину в зал с той церемонностью, которая должна были вывести из терпения эту раздражительную, избалованную барышню.

Однако она перенесла это лучше, чем можно было ожидать, приторные комплименты, которыми осыпали ее наперебой гости, тоже не вызвали у нее гнева. Она позволяла себя целовать дамам, называвшим ее "моя милочка, моя красавица"; она не перебивала пошлостей, которые говорили ей старые дворяне времен регентства. Она сказала даже несколько любезных слов некоторым гостям и вежливо поблагодарила всех присутствующих за услугу, которую они оказали ей, освобождая ее земли от страшного жеводанского зверя. Словом - она до того не походила на саму себя, что некоторые гости не узнавали ту девушку, о которой рассказывали такие необыкновенные вещи. Но никто не был так поражен этой внезапной переменой, как кавалер де Моньяк и сестра Маглоар; они стояли в нескольких шагах позади своей госпожи и любовались ею с восторгом и восхищением.

- Она совершенство, сестра моя, - прошептал кавалер, нюхая табак.

- Ангел, кавалер, - сказала урсулинка, поднимая глаза к небу.

Они были менее довольны тем, что последовало за этим.

Ларош-Боассо больше всех ухаживал за мадемуазель де Баржак, которая приняла его с дружеской фамильярностью. Скоро, рассеянно взяв стул, она села между бароном и молодым человеком, щегольски одетым, с живым взором и приятными манерами, который слыл за поверенного Ларош-Боассо и следовал за ним повсюду.

Этот молодой человек, который должен играть довольно важную роль в нашей истории, назывался Легри; это был сын очень богатого прокурора, который несколько лет назад сумел втереться в доверие барона и давал ему деньги взаймы. Без сомнения, Легри-отцу это было выгодно, и ходили слухи, что он уже взял в заклад лучшую часть наследственного имения расточительного дворянина. Однако между Ларош-Боассо и обоими Легри, отцом и сыном, внешне существовали самые дружеские отношения. Этот Легри-старший, будучи весьма низкого происхождения, очень хотел, чтобы сын его выбился в высшее общество. Ларош-Боассо исполнил это желание и познакомил молодого мещанина с некоторыми дворянами, такими же беспутными, как он сам, и неразборчивыми в выборе своих собеседников. Благодаря этому покровительству, дворяне принимали Легри-сына как равного, а так как он всегда проигрывал несколько луидоров в карты, одевался богато, не очень сердился на насмешки над его происхождением, его терпели в этих аристократических собраниях. Притом барон, глава и предводитель этих собраний, не позволял, насмехаясь иногда над своим протеже, чтобы другие позволяли себе эту же вольность, и никто не был настолько смел, чтобы рискнуть накликать на себя гнев барона.

Искренней ли была симпатия Ларош-Боассо к сыну своего кредитора? На этот счет в обществе сомневались. Одни уверяли, что Легри был для барона кем-то вроде шпиона, которому было поручено наблюдать за его поступками. Другие говорили, что Ларош-Боассо, действуя таким образом, хотел угодить бывшему прокурору и посредством сына выпрашивал у отца большие суммы. При том мещанин играл роль друга так, что не оскорблял раздражительную гордость своего покровителя. Он угождал ему до раболепия. Ларош-Боассо не мог сказать ни слова, не мог сделать самого незначительного поступка, чтобы тот не расхвалил его до чрезмерности и не осыпал барона лестью. Сверх того, Легри был надежным и искусным поверенным во всевозможных поручениях, которые были бы противны менее преданному и более щепетильному товарищу. Стало быть, не было ничего невероятного в том, что подобный друг сделался почти необходимым для человека с характером барона. Может быть, Ларош-Боассо имел к Легри некоторую привязанность, если только барон вообще мог любить кого-нибудь, кроме самого себя.

Друзья виделись несколько дней назад, но Легри счел бы себя обесславленным, если б не присутствовал в Меркоаре. Барон, который думал, что ему понадобится помощь его верного друга, позаботился о том, чтобы пригласить его. Они встретились в замке, и Кристина де Баржак, столь обходительная к барону, не могла не принять Легри благосклонно как друга своего друга. Разговор между тремя особами все больше и больше воодушевлялся. Но ни кавалер, ни сестра Маглоар не были в восторге от этого обстоятельства. В особенности их раздражал Ларош-Боассо, со своей надменной наружностью, самоуверенным обращением, щегольским голубым бархатным мундиром с серебряными галунами. Вытянутое лицо кавалера вытянулось еще больше, а урсулинка, только что предававшаяся таким чудным мечтам, опять принялась горестно вздыхать.

И кавалер, и монахиня постарались приблизиться к этой компании, чтобы послушать, о чем идет разговор.

- Мне стыдно думать, - продолжал барон, - что я, охотник весьма посредственный в сравнении с бывшими меркоарскими владельцами, буду распоряжаться охотой на волка в их поместье. Это кажется мне похожим на профанацию, и если бы ваше желание и мой долг не принуждали меня исполнить эту обязанность, то я отказался бы из уважения к тем знаменитым охотникам, о которых мы сегодня вспоминали.

Дань, отданная памяти ее родных, произвела сильное впечатление на Кристину де Баржак; ее глаза гордо сверкнули.

- Ах, как хорошо судите вы о моем возлюбленном отце и о моем превосходном дяде Гилере! - вскричала она. - При их жизни хищный зверь в наших лесах никогда не сделался бы так опасен, как тот, который сейчас причиняет столько несчастий; взбесившийся хищник был бы убит в двадцать четыре часа после своего первого злодейства... Но, - продолжала она, преодолев свое волнение, - так как тех, о которых мы говорим, уже нет на свете, чтобы защищать свои владения, они могут быть заменены не менее искусным охотником, таким как барон Ларош-Боассо.

Несмотря на приличие этого ответа, кавалер и урсулинка все менее и менее казались довольны своей воспитанницей, особенно когда она прибавила:

- Впрочем, я, дочь и племянница этих знаменитых охотников, не останусь праздной, когда столько знатных особ оказывает мне услугу. Будьте уверены, господа, что завтра я вместе с вами буду разделять невзгоды и опасности... Если опасности будут, - прибавила она, улыбнувшись.

- Так и следует говорить достойной дочери храброго графа де Баржака, - вскричал барон. - Ну, графиня, если вам угодно ехать с нами, позвольте начальнику охоты быть вашим кавалером на целый день и не оставлять вас ни на минуту.

- Очень охотно, барон, - просто ответила Кристина. - Я думаю, что лучшее место будет подле вас.

- И я тоже, - сказал Легри жеманно, - я добиваюсь чести быть телохранителем графини де Баржак.

- Как вам угодно, мосье Легри, - равнодушно отвечала Кристина.

Моньяк, узнав распоряжение, лишавшее его привычной должности на охоте, лишь закусил губу, покачал головой и пробормотал сквозь зубы, так что его слышала только гувернантка:

- Ну, господа франты, это мы еще посмотрим!

Между тем разговор сделался общим.

- Вы думаете, барон, что мы скоро разделаемся с этим проклятым животным, которое позволило себе поселиться в лесу нашей очаровательной хозяйки? - спросил граф де Лаффрена.

- Я в этом уверен, любезный граф.

- Ну если мой благородный друг барон утверждает так, - вмешался Легри, - то в этом нельзя сомневаться.

- На охоте ни в чем нельзя быть уверенным, - возразила Кристина, - отец мой, признанный авторитет в этом отношении, имел привычку так говорить.

- Графиня права, - перебил Ларош-Боассо, - никто не может знать заранее, чем закончится охота, однако мы не будем пренебрегать никакими средствами, для того чтобы она имела желанный успех. Я привел Бадино, моего лучшего охотника, и сам хочу завтра осмотреть лес при первых дневных лучах! Не слышно ли о каком-нибудь новом злодействе этого животного после вчерашнего приключения?

- Я не знаю, - сказала Кристина де Баржак, - зверь все еще находится в Монадьере, в двух лье отсюда... Но, - прибавила она с легким беспокойством, - он и теперь может быть опасен, а я не вижу друзей, которых мы ожидаем.

Кавалер и урсулинка с живостью перешептывались между собой. Но прежде чем они успели сообщить свои замечания Кристине, Ларош-Боассо вдруг весело воскликнул:

- Вы заставили меня вспомнить кое-что! Я не вижу здесь еще этих двух фронтенакских бенедиктинцев, которых я оставил в Лангони в гостинице вдовы Ришар... Они должны были следовать за нами и уже быть здесь; уж не съел ли их волк, которого они так боялись?

- Святая Дева, что он говорит? - прошептала урсулинка, сложив руки.

- Барон, - спросил Моньяк, - вы говорите о почтенных фронтенакских бенедиктинцах, которые задержались в дороге?

- Без сомнения, - отвечал Ларош-Боассо небрежным тоном. - Их было двое, молодой и старый; они должны были оставить Лангонь вскоре после меня. Право смешно, если они заблудились в этом густом тумане и были вынуждены ночевать в лесу. Если так, какую ночь провели эти бедные бенедиктинцы! Они верно тысячу раз прочли pater и ave, чтобы очистить лес от всех ругательств, которыми его осквернили теперешние и прошлые охотники. Я бьюсь об заклад, что завтра, несмотря на их длинную одежду, их найдут в каком-нибудь гнезде сорок или белок.

Легри засмеялся.

- И волки окружат дерево, на котором они сидят, - решил он продолжить шутку барона.

Присутствующие расхохотались, но тотчас смолкли, заметив, что хозяйка нахмурила брови.

- Барон, - спросила она со сдерживаемым волнением, - вы знаете этих двух бенедиктинцев, которых вы видели в Лангони, и можете их назвать?

- Кажется, один был Бонавантюр, приор аббатства, - сказал Ларош-Боассо равнодушно, - а другой... другой, если я не ошибаюсь, то ли родственник, то ли слуга, то ли секретарь приора, что-то в этом роде.

- Без сомнения, - испуганно произнесла Кристина, - это Леонс!

- Леонс? Да, в самом деле, кажется, так при мне называли этого молодого человека.

Кристина поспешно встала.

- Кавалер де Моньяк и сестра Маглоар, - сказала она, - распорядитесь, чтобы мои люди тотчас отправились разыскивать наших заблудившихся гостей; пусть осмотрят лес с факелами, пусть кричат, пусть трубят в рога... Нет, я сама лучше поеду верхом; прикажите Мориссо проводить меня на рыжем.

- Прекрасно, дитя мое, у вас доброе сердце, - прошептала урсулинка.

Присутствующие очень удивились перемене в молодой хозяйке.

- Право, графиня, - весело сказал Ларош-Боассо, - я не понимаю вашего великодушия. Что за беда, если эти бенедиктинцы заночуют на дереве? Это будет для них удобным случаем поразмышлять и помолиться, не рискуя ничем, кроме насморка.

- Молчите, барон, - перебила Кристина сухо, - я не могу позволить подобных шуток. Приор Бонавантюр - самый лучший, самый благоразумный из бенедиктинцев аббатства, и он всегда был добр ко мне. Племянник его, мосье Леонс, друг моего детства; я не прощу себе, если с тем или другим случится несчастье... Как, мосье де Моньяк, вы еще здесь? - обратилась она к своему шталмейстеру.

- Я иду, графиня; но позвольте мне смиренно возразить, вам нельзя оставить благородных гостей и отправиться с нами в лес; это будет неприлично...

- Неприлично? Неприлично? - повторила гордая молодая девушка. - Ваше любимое слово, кавалер! Мне интересно, до каких пор мои распоряжения будут оспаривать? Разве я уже здесь не хозяйка? Но если мне отказываются повиноваться, я поеду одна...

- Графиня, - вскричал барон, - позвольте мне проводить вас. Я часто отыскивал следы оленей и косуль, - прибавил он вполголоса, - но никогда бенедиктинцев; это будет охота в новом роде.

- Я также прошу чести провожать мадемуазель де Баржак, - сказал Легри, по обыкновению взяв за образец поведение своего патрона.

- И я также, и я также! - вскричали охотники со всех концов зала.

- Как вам угодно, господа, - сказала хозяйка, - главное, меня не будут упрекать, что я бросаю гостей... Но спешим, становится поздно. Ночь темна, и я боюсь...

- Да будет с вами мир Господень, - сказал вдруг тихий голос в дверях.

Кристина де Баржак и следовавшие за нею вдруг остановились. Вошел приор Бонавантюр в довольно жалком виде, поддерживая бедного Леонса, который шел с трудом, завернутый в плащ пастуха.

Меркоарские гости вскрикнули кто от удивления, а кто от радости, потому что идея с ночной прогулкой не весьма им понравилась. Графиня де Баржак встретила новых гостей с радостным восклицанием:

- Ах, мой преподобный отец, вы ли это? Мосье Леонс! Будьте дорогими гостями в Меркоаре! Мы начали тревожиться и хотели ехать искать вас... Но, Боже мой, что с вами случилось?

Кристина заметила расстроенный вид бедного бенедиктинца и бледность, уныние и слабость Леонса.

- Вы скоро это узнаете, дочь моя, - сказал приор, - но позвольте мне прежде усадить этого бедного юношу. Я не знаю, зачем слуги привели нас сюда, где мы помешали этому веселому собранию, стоило бы отвести нас в нашу комнату... Слава богу! Он помог нам в минуту опасности!

Говоря так, он довел племянника до кресла, которое урсулинка поспешила придвинуть. Молодой человек, казалось, не столько страдал, сколько находился в замешательстве, и общее внимание, предметом которого он был, смутило его, так что он слегка покраснел. Этот румянец стал еще заметнее, когда его глаза встретились с глазами графини де Баржак.

- Мосье Леонс, - спросила взволнованная Кристина, - что с вами? Вы ранены? Боже мой, Ваше платье разорвано, я вижу кровь...

- Это ничего, почти ничего, - возразил Леонс, пытаясь улыбнуться, - простая царапина жеводанского зверя.

- Зверь, зверь, опять зверь! - вскричала Кристина, топнув ногой с каким-то отчаянием.

- Это чудо, что мы еще живы, дочь моя, - сказал приор, упавший в кресло со стоном усталости, - этого бедного мальчика чуть не растерзал проклятый жеводанский зверь.

- Леонс, мой милый Леонс, правда ли это? - участливо спросила Кристина.

И все тут же заметили, каким особенным тоном эта девушка, так плохо умевшая скрывать свои чувства, произнесла эти слова.

Молодой человек продолжал слабо улыбаться.

- Дядюшка преувеличивает вред, - пролепетал он, - завтра, вероятно, все пройдет.

- Этот зверь, - сказал барон презрительно, - о котором столько говорят, более страшен, чем опасен, раз люди, которых он якобы разрывает на клочки, на самом деле находятся в добром здравии.

Леонс не ответил на это замечание и отвернулся, но приор бойко сказал:

- А, барон Ларош-Боассо, это вы? Как видите, оставив нас одних безоружных в Меркоарском лесу, вы почти достигли своей цели. Точнее, достигли бы, если б Господь нас не хранил! Пусть он простит вас за ваше жестокосердие!

- Это значит, что вы меня не прощаете? - надменно спросил барон. - Впрочем, мне ваше прощение совершенно без надобности.

По настоятельным просьбам Кристины де Баржак Бонавантюр вкратце рассказал, как туман стал причиною того, что они заблудились в лесу; как лошаки, испуганные внезапным воем, поскакали сломя голову; как, наконец, Леонс был выбит из седла и неминуемо погиб бы, если б Жан Годар не подоспел вовремя со своей собакой.

- Жан Годар будет вознагражден! - тут же решила Кристина де Баржак. - Слышите ли вы, кавалер? Я делаю его с этой минуты главным пастухом во всех моих поместьях. Но посмотрим вашу рану, Леонс; сестра Маглоар и я, мы знаем несколько хирургию; мы можем сделать первую перевязку, пока поедут за доктором в город.

- Как, графиня, вы хотите сами, при всех...

- Полно ребячиться. Уж не принимаете ли вы меня за смешную жеманницу... Я этого требую!

В то же время с непреодолимым самовластием она раскрыла грубый плащ, в который был закутан Леонс. Бархатный костюм, как мы знаем, был разорван, сквозь него виднелось белое плечо юноши; а когда сняли окровавленные платки, которыми была сделана первая перевязка, из широкой и глубокой раны вновь пошла кровь.

- Опасная рана, - сказала Кристина, побледнев и преодолевая волнение. - Сестра Маглоар, скорее перевязку и холодной воды... Потом принесите мне корпии и нашего фамильного бальзама... Почему мешкают эти глупые служанки?..

- И это, - решительно сказал барон, проскользнувший между любопытными и рассматривавший рану Леонса, - и это укус большого волка? Клянусь честью дворянина, я не могу допустить ничего подобного... Такое животное, как жеводанский зверь, способный раздробить кости одним ударом челюсти, сделает на коже своими когтями борозды в два дюйма глубиной. А где же знак тех огромных зубов, тех железных когтей, которые унесли уже столько жизней? Я ссылаюсь на всех охотников, слышавших меня, на всех, кто мог видеть страшные раны, которыми покрыты собаки после охоты на волков, - это отнюдь не следы волчьих зубов.

Подозрение, заключавшееся в этих словах, возбудило в Леонсе некоторое волнение.

- Признаюсь, - отвечал он, - что оглушенный нападением, запутавшись в терновнике, я не мог обернуться, чтобы увидеть...

- Ага, - перебил Ларош-Боассо, - вы уже не так уверены... Притом, что это за волк, который сам объявляет о себе воем, прежде чем нападет? Это не может быть жеводанский зверь, который, по слухам, молча нападает на свою добычу и уносит ее. Еще раз я обращаюсь к опытным охотникам, здесь присутствующим, вероятно ли, чтобы свирепое животное...

- Но тогда, барон, - возразил с нетерпением приор, - скажите нам - раз вы столь опытны в подобных вещах - какое животное испугало наших лошаков и ранило моего бедного племянника? Рана существует, она не пригрезилась ему!

- Кто знает, - сказал с насмешкой Ларош-Боассо. - У страха глаза велики... Сломанная ветвь очень могла расцарапать таким образом белое плечико вашего юноши, а если уж надо приписать эту царапину какому-нибудь лесному зверю, я скажу, что это была дикая кошка, куница, волчонок, еще сосущий свою мать, но уж ни в каком случае не такой страшный, огромный волк, как жеводанский зверь!

Это мнение, столь ясно выраженное, возбудило прения между присутствующими, и они начали перешептываться. Даже сам приор поколебался в своем убеждении.

- Правда, - сказал он, - что ни я и никто не видел зверя, но мне кажется невозможным...

- Вы слышите, господа? - перебил барон с торжествующим видом. - Они сознаются, что никто из них, поглощенных собственным страхом, не видел зверя... Решительно, преподобный отец и его племянник слишком поспешили представить себя страдальцами, и вся это прекрасная история, как вы все видите, оказывается простым падением с лошака!

Эти исполненные презрения слова, хоть и были сказаны небрежно, заслуживали строгого ответа со стороны приора, но Бонавантюр только пожал плечами, равнодушно взглянув на торжествующего Ларош-Боассо.

Кристина де Баржак не принимала никакого участия в этом разговоре. Поглощенная заботой, которой она окружала раненого, девушка, по-видимому, не слушала речей барона. Сама промыв рану, она наложила повязку, приготовленную сестрой Маглоар, очень опытной в подобных вещах. По окончании перевязки, Леонс хотел было поблагодарить хозяйку, но то ли тайное волнение слишком растревожило его, то ли потеря крови вызвала непреодолимую усталость - язык его запутался, в словах, глаза закрылись, и он лишился чувств.

- Праведный Боже! Он умирает! - закричала испуганная Кристина. - Неужели эта рана так опасна, что угрожает жизни? Сестра Маглоар! Преподобный отец!.. Сделайте что-нибудь!

Прибежали испуганные слуги, не знающие, что делать.

- Ба! Это всего лишь обморок, - спокойно сказал Ларош-Боассо. - Брызните ему в лицо водой; обыкновенно это заставляет опомниться нежных щеголих.

Но, несмотря на тут же предпринятые меры, обморок не проходил.

- Леонс, мой бедный Леонс! - говорил приор со слезами на глазах.

- Леонс, друг мой!.. Мой любимый брат, очнись! - звала Кристина, наклоняясь к нему.

Наконец эти слова как будто начали действовать: молодой человек вздохнул и открыл глаза.

- Слава богу! Он жив! - обрадовалась Кристина.

Леонс в самом деле начал приходить в себя.

- Теперь надо перенести его в приготовленную для него комнату, - сказала урсулинка. - Спокойствие и сон окончательно восстановят его здоровье.

- Да, да, - сказала Кристина де Баржак, - этот шум, это движение не должны тревожить его. Пьер, - обратилась она к сильному лакею, стоявшему возле дверей, - возьми мосье Леонса на руки и отнеси в зеленую комнату... Леонарда тебе посветит... Будь осторожен; ты же видишь, что он ранен!

Пьер повиновался; но когда он со всей осторожностью, на какую был способен, приподнял Леонса, тот болезненно вскрикнул. Кристина, как пантера, подскочила и замахнулась, чтобы ударить неловкого слугу.

- Дурак! Осел! - закричала она. - Ведь я тебе говорила... Постой, я помогу тебе, и пеняй на себя, если опять сделаешь какую-нибудь неловкость... Ты, Леонарда, ступай вперед.

Кристина обвила руками стан раненого и положила на свое плечо голову Леонса. Она походила на мать, уносящую на руках своего спящего ребенка.

Этот поступок, столь не сочетавшийся с принятым этикетом, изумил урсулинку и кавалера. Моньяк устремился к ней с мужеством отчаяния.

- Графиня, - сказал он, - подумайте, сделайте милость! Это неприлично... Позвольте, я сам...

Кристина не удостоила его ответом, но, обернув голову к своему советнику, лишь бросила на него такой повелительный, такой угрожающий взгляд, что бедняга окаменел.

- Это похищение, - сказал Ларош-Боассо, плохо скрывавший досаду за принужденной веселостью, - только что было совершено похищение! Ну, господин приор, что вы думаете о вашей робкой воспитаннице?..

- Не имейте дурных мыслей, господа, - сказал бенедиктинец, обращаясь к присутствующим, - графиня - сущий ребенок!

Он подал знак сестре Маглоар, и они тут же поспешили вслед за Кристиной и Леонсом.

Через час гости разошлись, и барон Ларош-Боассо, задумчиво прохаживаясь по своей комнате, размышлял о происшествиях этого дня.

- Смотри-ка, - бормотал он, - этот молокосос любит графиню! Я заметил это утром, когда увидел, с каким пылом он говорил о ней! Они дружили в детстве, и любовь, которой нравятся противоположности и контрасты, вполне могла... Но Кристина... Может ли она любить его? В этом-то и затруднение. Она почти скомпрометировала себя сегодня, со стороны другой такое неблагоразумное поведение можно было бы рассматривать как подтверждение сильной влюбленности, но Кристина слишком непосредственна, она бы могла поступить так же и, предположим, из-за меня или даже приора! Если однако она все-таки любит этого Леонса? Это нелепо, стало быть, это возможно. В таком случае подобная любовь не могла быть не замечена хитрым приором. А он между тем благосклонно смотрит на эту их взаимную симпатию и даже покровительствует ей. Неужели он замышляет... Черт побери! Может быть, я напал на верный след!

Барон ускорил шаги.

- Все верно, - продолжил он наконец, ударив себя по лбу, - эта политика бенедиктинцев, терпеливая и извивающаяся, как змея... Этот честолюбивый приор задумал осчастливить своего родственника, отдав ему руку богатой наследницы. Он хорошо разбирается в людях и удивительно хитер, наверняка у него на уме еще немало уловок, которые он непременно применит, чтобы достигнуть нужного результата! Он изо всех сил раздувает взаимную привязанность этих детей... Черт побери! Если так, а это так, то я буду иметь дело с сильными противниками и смогу выпутаться только мастерским ударом... ударом смелым, быстрым, который поразил бы как гром!

Он сделал еще несколько шагов в молчании; и горькая улыбка заиграла на его губах.

- Придет и мой черед, - продолжал он. - Кристина приняла меня сегодня с дружелюбием, которое было замечено всеми. Несомненно, мое общество приятно ей. Отчего бы весам не склонится опять в мою сторону? Наступит благоприятный случай, а он наступит, если я захочу... Да, нечего колебаться, я завоюю это очаровательное создание, столь обольстительное в своих капризах и причудах... Она оказывает мне неограниченное доверие, она, может быть, даже меня любит... Она должна принадлежат мне!

VII

Охота на волка

На другой день при первых лучах рассвета огромная толпа стеклась в Меркоар. Огромная награда, обещанная счастливому охотнику, который убьет жеводанского зверя, а также желание освободить провинции от монстра, наводящего ужас на все население, стали причиной такого массового скопления людей. По рассказам историков, более тридцати приходов жеводанских, руэргских и овернских поднялись, чтобы присутствовать при этой охоте. Толпы людей беспрерывно прибывали под предводительством своих помещиков или даже своих священников; в этих группах встречались женщины и дети. Из этих охотников одни были вооружены пистолетами, мушкетонами и ружьями; эти добивались должности стрелков на охоте. Другие, которых было гораздо больше, взяли с собой только палки, чтобы сбивать хворост, или бычьи рога, трещотки, трубы, барабаны и даже негодные к употреблению котлы - все орудия, могущие производить сильный шум; эта гремящая толпа должна была испугать зверя, чтобы тот сам вышел на охотников. Впрочем, пока все эти люди, повинуясь строгому приказанию Ларош-Боассо, который в качестве начальника волчьей охоты должен был командовать всеми маневрами, хранили молчание в ожидании, когда наступит час действия; никакой рев рога или лай собак не пробуждал хищных зверей в глубине леса.

Разумеется, такая большая толпа не смогла разместиться ни в деревне, ни в замке. Несколько дворян приглашены были присоединиться к особам, жившим в замке мадемуазель де Баржак. Другие охотники расположились станом или под большими деревьями в аллее, или на эспланаде, находившейся перед замком. Лесничие, егеря в голубых мундирах расхаживали посреди этой пестрой толпы для поддержания порядка. Так как эти люди, по большей части пришедшие издалека, принесли с собой провизию, скатерти были разостланы прямо на площадке, и все завтракали весело и с аппетитом.

Погода была теплая, но туманная, и солнце с трудом пробивалось сквозь туман; формы самых близких гор едва можно различить; а это обстоятельство могло сделать охоту неудачной, так как позволило бы, может быть, волку скрыться от глаз стрелков. Однако, не отчаиваясь заранее, каждый хвастался подвигами, которые намеревался совершить, если б случай дал ему на то шанс; все охотники, воодушевляемые рассказами о чудовище, с чрезвычайным нетерпением ждали приказа отправиться в путь.

Но время шло, а приказа не было. Это бездействие тревожило наименее опытных охотников, неспособных понять, что успех атаки зависит от умелой подготовки к ней. Ларош-Боассо с несколькими опытными охотниками с утра поехал удостовериться, что зверь все еще находится в меркоарском лесу, и узнать, в какой части леса он прячется. Но ни барон, ни те, кто сопровождал его, еще не появились, а пока они не возвратятся, нельзя было предпринимать что-либо, потому что в таком случае за исход мероприятия нельзя было поручиться.

Наконец, к девяти часам, в ту минуту, когда уже начинали думать, что зверь растерзал охотников, небольшая группа из трех или четырех человек, один из которых вел собаку, вышла из леса и направилась к толпе. Тотчас все засуетились: узнали самого начальника волчьей охоты по его блестящему мундиру. Его окружили и осыпали вопросами. Нашел ли он зверя? В какой части леса тот прячется? Будет ли иметь успех охота? Но барон не имел ни желания, ни времени отвечать; он довольствовался тем, что отрывисто отдал несколько приказов егерям и лесничим, которые тотчас стали передавать их охотникам. Как только все были на ногах, Ларош-Боассо, не обращая внимания на поклоны и знаки уважения, которые ему оказывали, быстро отправился к замку.

В эту минуту благородные меркоарские гости сидели за завтраком. Большие столы были расставлены в столовой и в зале; охотники, уже в охотничьих костюмах, одни стоя, другие сидя, шумно отдавали честь завтраку. Кристина де Баржак, одетая в ту же амазонку, что и вчера, беспрестанно переходила от одного стола к другому, к огорчению кавалера де Моньяка и сестры Маглоар, которые не успевали следовать за ней. Кристина, казалось, гордилась и была счастлива всем этим движением, всем этим шумом. Она разговаривала, смеялась, ее румяное личико выражало самую чистосердечную веселость. Кристина, по-видимому, уже не помнила о раненом молодом человеке, за которого несколько часов назад так сильно испугалась и которого отнесла на руках в спальню; однако она обнаруживала какое-то замешательство, когда намекали на ее быстрый уход в прошлый вечер.

Как только явился барон де Ларош-Боассо, весь в поту и в одежде, влажной от утренней росы, взоры всех обратились к нему.

- Приятное известие, очаровательная хозяйка! - сказал он, обращаясь к Кристине, которая подошла с таким же любопытством, как и другие. - Приятное известие, господа охотники! Вам остается десять минут, чтобы окончить завтрак, взять ружья и отправиться на ваш пост в Сожженный лес.

- Вы узнали, где зверь? - спросили все с поспешностью.

- С помощью Божией и святого Губерта, покровителя охотников, - продолжал барон, - в Сожженном лесу я заметил пребывание волка, старого и огромной величины. Удостоверившись, что зверь не выбежал оттуда, я велел окружить кусты, и теперь загонщики идут в ту сторону, где мой первый егерь Ларамэ расставит их по местам. Мы, как я уже вам говорил, должны через десять минут находиться на наших постах, потому что иначе испуганный зверь успеет ускользнуть от нас прежде, чем мы будем готовы броситься за ним.

Восклицания и поздравления встретили это известие, большая часть участвующих охотников тотчас побежала на назначенные посты, надеясь, без сомнения, что те, кто успеет первым, займут более выгодные места. Барон же, как человек, знающий цену времени, протянул руку через голову какого-то упорно завтракающего гостя, схватил кусок хлеба и ветчины и начал есть стоя, рассеянно отвечая на вопросы, которыми его осыпали. Когда этот военный завтрак приходил к концу, к нему подошла Кристина, держа в руке рюмку мускат-люнеля.

- Вы позволите хозяйке предложить вам выпить вина, любезный барон? - сказала она, с улыбкой подавая ему рюмку. - Вы порядочно потрудились для нас сегодня утром, а день предстоит трудный!

Ларош-Боассо низко поклонился и, отвечая на вежливость Кристины, опорожнил рюмку.

- Другой сказал бы, что наша любезная хозяйка хочет напоить своих гостей любовью и вином, - отвечал он. - Но она не позволяет подобных любезностей; я лучше спрошу ее, помнит ли она свое вчерашнее обещание?

- Еще бы! Помню ли я? Разве не моя обязанность, как хозяйки этого поместья, следовать за начальником охоты? Я буду с вами, барон, и не оставлю вас.

Ларош-Боассо был восхищен этим обещанием, исполнявшим его тайные желания; но он позаботился не показывать этого.

- Графиня, - отвечал он, - мой пост всегда будет впереди первой линии стрелков; там нередко случаются несчастья, но я постараюсь оградить вас от них. Притом, - прибавил он с насмешливой улыбкой, - вы, без сомнения, будете находиться под защитой вашего телохранителя.

И он кивнул на кавалера де Моньяка, который прямо и холодно стоял на своих длинных ногах в четырех шагах позади своей молодой госпожи.

- Не нужно мне такого телохранителя, - возразила Кристина шепотом, скривившись.

Ларош-Боассо подмигнул, как бы намереваясь сыграть шутку с докучливым кавалером, а Кристина одобрила его улыбкой.

- Ну, графиня, - продолжал он небрежным тоном, - вы ничего не говорите об этом вашем ягненочке, который так счастливо избавился от волчьих зубов и который, кажется, внушает вам такое сострадание... Каков он сегодня?

- Я... я не знаю, - пролепетала Кристина, вспыхнув.

- А я думал, что вы поспешите узнать об его здоровье. Вчера вы обращались с ним с нежностью, возбудившей мою зависть... Ей-богу, можно согласиться быть растерзанным не только волком, но и всеми аравийскими львами, чтобы положить на минуту свою голову на ваше плечо!

- Я вас не понимаю... я не помню, что случилось; вид крови одурманил меня... Но вы заставили меня вспомнить, что сегодня я не осведомлялась о здоровье бедного раненого юноши! Да, точно, посреди этих забот я забыла о нем, совершенно забыла!

Говоря это, она вертелась направо и налево со смущенным видом, чтобы избежать проницательного взгляда своего собеседника.

В эту минуту приор Бонавантюр входил в зал, где остались только несколько дам и гостей, которые не бросили завтрак ради охоты. Приор с помощью сестры Маглоар и служанок привел в порядок свою одежду, и ничто в его облике, кроме легкой бледности на добродушном лице, не выдавало вчерашней усталости и волнений. Кристина подбежала к нему.

- Здравствуйте, преподобный отец, - сказала она, - я рада видеть, что вы отдохнули... Но вот барон Ларош-Боассо желает узнать о здоровье вашего родственника, а я ничего не могу сказать.

- Если этим внезапным участием он хочет загладить свою вину перед моим племянником, - отвечал приор сухо, - то я благодарю барона. После того единичного приступа лихорадки состояние бедного мальчика очень улучшилось, и доктор уверяет, что через несколько дней все пройдет... Но вы, графиня, - продолжал он, кротко обращаясь к графине, - вы должны были знать эти благоприятные известия: сестра Маглоар, приходившая уже три или четыре раза в комнату Леонса, должна была сказать вам...

- Разве я обращаю внимание на слова сестры Маглоар? - возразила с улыбкой Кристина.

- Напрасно, графиня, потому что сестра Маглоар благоразумная и скромная особа и любит вас всем сердцем... Но мне показалось, что я сегодня слышал ваш голос в галерее перед комнатой Леонса. Кто-то дожидался сестру Маглоар каждый раз, как она выходила оттуда, и с участием осведомлялся...

- Это была не я, не я, - возразила Кристина. - Пойдемте же, барон, ждут только нас. Я сейчас приготовлюсь и приду к вам.

Она поклонилась и убежала, как бы обрадовавшись, что может увильнуть от неприятного разговора.

Барон и приор остались вдвоем, отец Бонавантюр в некоторой задумчивости, а барон лучезарный и торжествующий.

- Ну, мой преподобный отец, - начал он насмешливым тоном, - ветер совершенно переменился со вчерашнего вечера... Женщина часто меняется, как говорил Франциск Первый.

- Сумасброд тот, кто доверяется ей, - возразил бенедиктинец с улыбкой, оканчивая поговорку. - Уверены ли вы, барон, что ветер переменился?

Ларош-Боассо задумался:

- Какую роль вы играете здесь? - спросил он наконец с затаенным гневом.

- Смиренного орудия провидения, которым Господь хочет защитить чистых и простых сердцем от злых и гордых!

И приор ушел справиться о самочувствии своего раненого племянника. Ларош-Боассо следил за ним взглядом, качая головою.

- Может быть, ты прав, - прошептал он, - может быть, действительно эта внезапная перемена в поведении Кристины не имеет другой причины, кроме желания сгладить впечатление от вчерашнего слишком бурного проявления чувств. Решительно, не надо терять времени и осторожно вести свою игру.

Он хотел выйти, когда заметил в углу зала, тогда почти пустого, своего приятеля Легри, который, казалось, ждал его.

- Легри, - сказал он шепотом, - вы принесли мне двести пистолей, которые нужны для раздачи егерям и лесничим?

- Любезный барон, - отвечал сын ростовщика с замешательством, - я должен вам признаться, что мой отец...

- Проклятый скряга! - перебил Ларош-Боассо с досадой.

- Ради бога, не сердитесь, вы так много уже должны ему... Но если он не хочет, друг мой, разве я не всегда к вашим услугам? Отец мой дал мне для моих мелких расходов сорок луидоров, которые я охотно дам вам!

- Хорошо, я согласен, - сказал Ларош-Боассо с легкой гримасой презрения. - Я принимаю, Легри; отдайте эту сумму моему егерю Ларамэ, и я возвращу вам деньги сразу, как только мне повезет в игре. Я должен признаться, что вы добрый малый, Легри, и совсем не похожи на вашего отца. Я хотел бы попросить вас еще об одной услуге...

- Говорите, любезный барон; в чем дело.

- Вы обязались, не правда ли, беспрестанно находиться возле графини де Баржак во время охоты?

- Правда, и это честь...

- От которой вы откажетесь. Прошу вас, напротив, держаться сегодня как можно дальше от нашей прекрасной госпожи и от меня.

- Если вы требуете...

- Это еще не все! Вам надо всеми силами не подпускать к ней этого неотступного кавалера де Моньяка, а также следить, чтобы кто-либо другой не смог навязать ей свое общество... Обещаете ли вы это, друг мой?

- Вы от меня требуете настоящей жертвы, Ларош-Боассо, потому что наша хозяйка - восхитительное существо, но я принесу себя в жертву ради вас... Но, берегитесь, любезный барон; хотя я не знаю ваших намерений, мне кажется, что вы затеваете опасное дело... Графиня де Баржак окружена могущественными людьми и верными слугами. Этот кавалер де Моньяк, с его угрюмой физиономией и нелепыми манерами, не допустит шуток, и если он что-то заподозрит...

- Для этого-то мне и нужна ваша помощь. Вы мне давно доказали вашу преданность, Легри, и я знаю, как вы находчивы и изобретательны, я полагаюсь на вас! Надеюсь, вы займете этого цербера во время охоты, и я уверен, что моя надежда не будет обманута.

Эта лесть, ловко рассчитанная, имела целью воодушевить мещанина во дворянстве; поэтому Легри, несмотря на свое первоначальное нежелание помогать барону, пообещал сделать все, что от него требовалось.

Через несколько минут Ларош-Боассо и графиня де Баржак сидели на лошадях во дворе замка - он на прекрасном коне лимузинской породы, она на своей любимице Бюшь. У Кристины через плечо висел щегольской карабин с золотой насечкой, принадлежавший ее отцу. Барон кроме охотничьего ножа в голубых бархатных ножнах, украшенных серебряными волчьими головами, был вооружен большим карабином, великолепным как по своему внешнему виду, так и по своим боевым качествам. Отдан был приказ, чтобы все охотники шли пешком к Сожженному лесу, кроме начальника волчьей охоты и хозяйки замка; но и они должны были сойти с лошадей, как только приблизятся к стрелкам, чтобы не допустить никакого несчастья. Это распоряжение очень расстраивало кавалера де Моньяка, который, по причинам, ему известным, очень желал бы не терять из вида свою неблагоразумную госпожу. Когда она уезжала с начальником волчьей охоты, он подбежал к ней, бестолково размахивая тростью, и спросил плачущим, почти отчаянным голосом:

- Графиня, где же я встречусь с вами?

- Право, я не знаю, - отвечала Кристина, с трудом сдерживавшая свою нетерпеливую лошадь, - барон скажет вам...

Кавалер обратился с тем же вопросом к Ларош-Боассо, который рассеянно отвечал ему:

- Где-нибудь у Сожженного леса, ищите нас там.

Этот ответ не удовлетворил де Моньяка, и он хотел настоять, чтобы ему дали более определенные указания, но такой возможности не представилось. Барон сделал знак Кристине, и они поскакали галопом, слегка поклонившись де Моньяку, а почтенный шталмейстер лишь смог расслышать, как шалунья хохотала над какими-то словами барона.

Кавалер вздохнул, однако не лишился мужества и решил употребить все свои усилия, чтобы поскорее догнать беглянку. Он отправлялся уже в путь с этим намерением, когда Легри, щегольски одетый, с дорогим ружьем на плече, подошел к нему.

- Кавалер, - сказал он вежливо, - вы, без сомнения, спешите так же, как я, догнать нашу благородную хозяйку и начальника охоты? Мы непременно найдем их у Сожженного леса! А так как я не знаю здешние края и легко могу заблудиться в этом огромном лесу, не окажете ли вы мне честь отправиться вместе со мною на место сборища?

У Моньяка были свои причины не доверять Легри: он знал, что этот человек всецело предан Ларош-Боассо, но так как это предложение само по себе было весьма естественно, он отвечал церемонным тоном:

- Честь будет на моей стороне. Я к вашим услугам; пойдемте!

И чтобы подать пример, он быстро пошел вперед.

Они добрались до леса, в котором все дороги, все тропинки казались знакомыми де Моньяку. Большинство охотников уже находились там, где должна была начинаться охота; иногда кавалер и Легри встречали отставших или заблудившихся. Так как всем было предписано совершенное молчание, то Меркоарский лес выглядел так, словно сегодня был самый обычный день.

Шли они долго, а кавалер был уже немолод; поэтому, несмотря на свои старания, вскоре он стал идти не так быстро. Легри постарался завязать разговор, чтобы втереться в доверие к своему спутнику. Сначала Моньяк остерегался и отвечал с ледяной вежливостью; но Легри, как мы знаем, был достаточно хитер и упорен, так что он понемногу разговорил кавалера.

Они вошли в узкую и темную дубовую аллею, куда солнце, казалось, не проникало никогда, когда Легри произнес самым вкрадчивым тоном:

- Право, кавалер, я всегда удивлялся, что такой знатный дворянин, как вы, бывший офицер королевской гвардии, мог принять такую низкую должность, какую вы занимаете в замке Меркоар.

- Низкую должность? - повторил кавалер, вдруг остановившись и приосанившись. - Что вы разумеете под этим выражением, не совсем приличным? В чем мое настоящее положение ниже дворянского звания? Разве я не имею неограниченной власти над прислугой в замке? Есть ли хоть один человек на всем пространстве этих владений, который осмелился бы говорить со мной непочтительно? Что же касается моих обязанностей относительно графини де Баржак, разве унизительно служить молодой знатной девице, которая всегда прислушивается к моему мнению? Честное слово, молодой человек, если б у вас было хоть сколько-нибудь благородной крови в жилах, я научил бы вас иметь ко мне уважение!

Легри почувствовал, что сбился с пути, и поспешил успокоить раздраженного шталмейстера.

- Вы меня не поняли, милостивый государь, - сказал он льстиво. - Богу известно, что у меня и в мыслях не было унижать кавалера де Моньяка! Я только не могу понять, каким образом человек, так долго участвовавший в войне, один из храбрейших воинов Морица Саксонского, мог привыкнуть к спокойной жизни в этом замке. О вас часто говорят в других местах, кавалер де Моньяк, и мне известно, как вы храбро держали себя в сражении при Фонтенуа двадцать лет тому назад.

Сражение при Фонтенуа, упомянутое Легри, было, как знали все в Меркоаре, слабой струной кавалера. Он, обыкновенно молчаливый, всегда охотно рассказывал об этой кровопролитной схватке, в которой ему довелось участвовать. В этот раз произошло то же самое.

- Да, молодой человек, вам сказали правду: я был при Фонтенуа, и немногие видели то, что видел я, потому что сражение было ужасное, и тех, кто участвовал в нем, осталось теперь уже немного...

И кавалер начал нескончаемый рассказ о маршах и контрмаршах французов до сражения, о храбрости и искусстве Морица Саксонского, о значительной роли, которую сыграл королевский дом в выигрыше сражения. Достославная эпопея еще не подходила к концу, когда они дошли до прогалины; несколько человек, вооруженных ружьями, прятались за деревьями; это была линия стрелков.

Тотчас кавалер перестал говорить и вспомнил о своей обязанности по отношению к госпоже. Когда он стал искать глазами, у кого бы ему спросить, где она, лесничий, по-видимому, имевший право командовать охотой в этой части леса, вежливо приблизился.

- Господа, - сказал он шепотом, - вам не следует стоять на виду; вы можете потревожить зверя, который спрятался в этой чаще.

- Хорошо, хорошо, - отвечал кавалер, отступая на несколько шагов, - мы ищем графиню де Баржак и барона де Ларош-Боассо; где они теперь?

- Они сейчас проехали лес и должны быть у Четырех Углов.

Моньяк, сделав знак Легри, хотел отправиться в назначенное место, но лесничий остановил его.

- Не сюда, кавалер; вы расстроите стрелков и рискуете получить пулю... Барон решительно запретил переходить эту границу; вам надо идти через Красный Холм.

Моньяк подавил вздох; но он слишком хорошо понимал благоразумность этих распоряжений, а потому не мог игнорировать их и, вернувшись, предложил Легри пойти в обход.

Тот охотно согласился. Дорога была довольно долгой, поэтому Легри через некоторое время вежливо спросил:

- Разве вы не будете продолжать ваш рассказ, который так сильно заинтересовал меня, кавалер? Вы остановились на том, что ваш наваррский полк приготовлялся атаковать пост у ветряной мельницы.

Получив напоминание о своих подвигах, кавалер продолжил рассказ. Но теперь он был рассеян, озабочен, беспрестанно осматривался вокруг и часто останавливался, чтобы прислушаться. Это стало причиной того, что он запутался в бесчисленном множестве бесполезных подробностей; но неприятель все еще держался, когда оба охотника дошли до перекрестка, который назывался Четырьмя Углами.

Там они опять нашли линию стрелков. На самом перекрестке несколько слуг стерегли лошадей барона и графини де Баржак; но начальник охоты и хозяйка отправились в лес пешком, по словам слуг, уже более полчаса назад.

- В какую сторону они свернули? - спросил кавалер.

- Я не знаю, - отвечал егерь, в тоне которого было что-то насмешливое. - Мне показалось, однако, что они поднимались на гору Монадьер.

Кавалер внимательно посмотрел в ту сторону; на склонах горы деревья становились редкими, а на вершине ее растительности и вовсе не было; одни голые камни. К несчастью, белое, неподвижное облако закрывало верхнюю часть горы и не позволяло различать человеческих фигур на этом расстоянии.

- Гм, - сказал Легри кавалеру после минутного молчания. - Я думаю, что нашим охотникам не худо бы поторопиться... Тучи, собирающиеся на горе, обещают грозу к вечеру.

Но кавалера не тревожили подобные признаки; у него была другая забота. Он не знал, в какую сторону направить, свои поиски. Вдруг в отдалении послышался выстрел. Он был сделан на горе, в той ее части, что была окутана облаком.

- Это сигнал, - сказал егерь вполголоса, - выстрел барона... Теперь будьте внимательны, начинается охота.

В самом деле, в глубине долины скоро поднялся шум, отдаленный, но все приближающийся, он все нарастал и наконец стал таким, что у всех присутствующих заложило уши. Охотники отправились выгонять зверя из чащи, в которую он спрятался, и гнать его к линии стрелков, менее шумной, но более страшной.

Стрелки замерли, вглядываясь в окружающее пространство и приложив пальцы к куркам, все они молча спрятались за кустами и стволами деревьев, только кавалер и Легри остались стоять посреди прогалины. Егерь с недовольством сказал им:

- Вы не можете оставаться здесь, господа: увидев вас, зверь, может быть, решится воротиться в лес. Мы имеем дело с хитрым животным, которое владеет искусством охоты не хуже нас; спрячьтесь же, или...

- Мы уходим, - сказал Моньяк, - я заметил то место на горе, откуда барон де Ларош-Боассо подал сигнал, и я знаю, где должен искать мою молодую госпожу. Вы идете со мной, мосье Легри, или хотите остаться здесь и попробовать счастья, выстрелив в страшного жеводанского зверя?

Легри заколебался; но, вспомнив настоятельные просьбы своего друга барона, он отвечал:

- Я не оставлю вас! Однако не лучше ли будет...

Повелительное движение егеря прервало их разговор, и они поспешили войти в лес.

Они пошли по узкой тропинке, которая взбиралась на вершину горы Монадьер. Постепенно лес вокруг них делался все более редким, а тропинка - все более крутой. Высокая дубрава заменилась кустарником и хворостом, и наконец путешественники дошли до открытого пространства, откуда могли видеть окрестность на расстоянии в несколько лье. Под ними горы и долины были закрыты кронами деревьев; над головами их возвышалось, как купол, огромное облако, сквозь которое слабо виднелся зубчатый хребет горы.

Пока они поднимались на гору, шум внизу усиливался. Иногда он становился чуть тише, возможно, в такие моменты загонщиков что-то отвлекало или им приходилось пробираться сквозь колючие заросли, мешавшие их музыкальным упражнениям, но скоро шум начинался опять с новой силой. Все это напоминало адскую охоту, которая, по народному преданию, слышится в грозовые ночи в дремучих лесах. Иногда из этого безграничного грохота выделялось соло котлов, иногда можно было различить дуэт бычьих рогов. В общем, от этой музыки мог оглохнуть даже глухой. Зато со стороны стрелков все оставалось спокойно и безмолвно; не раздавалось ни одного ружейного выстрела, ни малейшего крика. Без сомнения, зверь, если только он не убежал дальше, инстинктом, присущим диким животным, угадывал тактику своих врагов и где-то прятался, чтобы не получить пулю.

Де Моньяк и Легри остановились на минуту перевести дух на маленькой площадке, покрытой вереском и черникой; они преодолели почти две трети горы. Тут начиналось облако, к которому беспрестанно присоединялись широкие полосы тумана, поднимавшегося из ущелий.

На четверть лье ниже был крайний пункт леса и виднелся притаившийся в куче дрока, последний стрелок линии. Кроме этого единственного неподвижного стрелка, на горе не было никого. Догадаться, в какую сторону направились барон де Ларош-Боассо и графиня де Баржак, было нельзя.

Вдруг слабый звук человеческих голосов раздался из тумана. Кавалер с живостью обернулся и, указывая на склон горы несколько выше того места, где они находились, поспешно сказал:

- Сюда! Я забыл овраг Вепрей, где находится хижина Жанно... Мы найдем их там, потому что я услышал голос моей госпожи.

И он начал подниматься на гору с самой большой скоростью, на какую был способен.

- Куда вы меня ведете? - спросил Легри, с трудом успевавший за ним.

- Вы увидите... Они там, говорю я вам.

Скоро они очутились на краю оврага, который снизу был почти незаметен, но теперь разверзся у их ног, как бездна. Он казался образован дождевой водой, скатывавшейся со склонов горы Монадьер, и дно его было устлано обломками скал. Однако покатость скатов, поросших вереском, позволяла спускаться без затруднения. Легри удивился тому, что какой-то человек осмелился устроить себе жилище в таком месте. На противоположном берегу был вход в пещеру, вырытую под скалой. Перед входом стояла ограда из стволов деревьев, в которой была прорублена дверь и два маленьких отверстия, служивших окнами. Заброшенность этого жилища, устроенного так далеко от мест, обычно посещаемых людьми, бросалась в глаза. Легри внимательно рассматривал это необычное строение, более похожее на берлогу медведя, чем на жилище человека. Но звук голосов, поразивший его, послышался снова, на этот раз он как будто исходил из таинственного жилища.

- Я не ошибся, - сказал кавалер, - они здесь, я в этом уверен. Скорее! Мне кажется, они зовут нас!

Взяв Легри за руку, он повел его за собой по травянистому склону оврага. Они уже дошли до дна, когда быстрый топот поколебал землю возле них. Прежде чем путники успели обернуться, сзади их настигло какое-то стремительно мчащееся существо.

Одним ударом зверь сшиб с ног шедших рядом Легри и кавалера и, не причинив им никакого другого вреда, продолжил свой бег к противоположному краю оврага. Как только он скрылся из вида, какой-то громкий звук, напоминавший не то гром, не то оглушительный хохот раздался в ущелье.

Впрочем, в тот момент ни кавалер, ни Легри не обратили внимания на это обстоятельство - они были оглушены быстрым нападением зверя, убежище которого они невольно нарушили. Они лежали на земле, боясь приподняться. Наконец они решились, и Легри первый, придя в себя, поднял свое ружье, отлетевшее на десять шагов.

- Это жеводанский зверь, - сказал он голосом, дрожащим от волнения. - Будем защищаться...

- Похоже, это действительно был зверь, - сказал кавалер, поднося руку к своему ушибленному лицу. - Черт его побери!.. Славную оплеуху дал он мне... Но почему здесь нет ни одного охотника, чтобы преградить ему дорогу?

Он был прерван пронзительным криком, раздавшимся из хижины, в которую они направлялись. Моньяк и Легри вздрогнули.

- Моя госпожа! - громко воскликнул кавалер.

- Барон! - одновременно с ним закричал Легри.

Дверь хижины вдруг открылась, и графиня де Баржак показалась на пороге. Кристина была без шляпы, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами. В руке она держала охотничий нож.

Очутившись лицом к лицу с Моньяком и Легри, она посмотрела на них странным остановившимся взглядом и сказала:

- Поздно... Я убила его... Войдите; вы там найдете вашего прекрасного охотника.

Она бросила окровавленный нож к ногам двух спутников, остолбеневших от изумления, и побежала с горы как сумасшедшая.

VIII

Овраг Вепря

Барон Ларош-Боассо был весьма доволен собой. В тот момент, когда они с графиней выехали из замка, он уже ощущал себя победителем.

Кристина, галопируя на своей ретивой вороной лошади по тропинкам леса, не могла сдержать своей радости. Она думала, что вернулась в счастливые времена своего детства, когда отец и дядя брали ее с собой на охоту в этих лесах. Лицо девушки разрумянилось, она полной грудью вдыхала свободный и чистый воздух леса. Отсутствие ментора только увеличивало задор Кристины, она весело смеялась, думая, как ловко они избавились от кавалера де Моньяка. Девушка резвилась как хотела. Она то отпускала поводья Бюшь, которая начинала скакать во весь опор, и грива ее красиво развевалась на ветру, то принуждала ее подпрыгивать на одном месте и грызть серебряные удила. Своим хлыстом она хлопала по низким ветвям деревьев или по цветам, поднимавшим головки из травы. Когда она встречала на дороге какого-нибудь охотника, она приветствовала его веселым словом или улыбкой; счастье как будто выплескивалось через края ее сердца.

Человек, сопровождавший ее, был для нее олицетворением всей этой свободы, всего этого волнения, всего этого удовольствия. Ларош-Боассо казалось, что Кристина никогда не оказывала ему столько благосклонности. Она одобряла его планы, смеялась его шуткам, сама беззлобно над ним подшучивала. Они ехали рядом, обмениваясь друг с другом шутливыми замечаниями; прохожие, видевшие их, делали далеко идущие выводы об отношениях этой пары и о том, кому посчастливится стать новым владельцем Меркоара.

Кристина была беззаботна и чистосердечна в своем обращении с бароном, сам же он был в то утро внимателен и сосредоточен. Он должен был удостовериться в чувствах девушки, а сделать это было непросто. Ларош-Боассо анализировал все ее слова, все движения и выражение лица, ему хотелось понять, испытывает ли Кристина по отношению к нему что-то более серьезное, чем мимолетное увлечение. Понимая, что прямой вопрос о чувствах задавать еще рано, он не хотел спугнуть эту птичку, которая, как он был уверен, почти уже попалась в силки.

Поэтому он демонстрировал такую же беспечность, такую же ветреность; он позволял своей неблагоразумной спутнице упиваться воздухом и солнцем, но надеялся использовать это упоение в своих целях.

Он должен был заниматься приготовлениями к охоте, ему невозможно было разговаривать, особенно с графиней де Баржак. Но в этот день все заметили, с какой лёгкостью барон де Ларош-Боассо, обыкновенно очень строгий относительно охоты, одобрял распоряжения своих людей, которые обычно получали от него не одну выволочку. Он будто торопился; он совсем не слушал, отвечал односложно и нетерпеливо. Наконец, когда он и Кристина проехали верхом всю линию стрелков и увидели, что каждый находится на своем месте, они остановили своих лошадей у Четырех Углов и начали подниматься на гору Монадьер, откуда, как ранее было оговорено, должны были подать сигнал к началу охоты.

Графиня де Баржак, приподняв подол своего длинного платья и бросив на плечо ружье, шла проворными, широкими шагами. Барон хотел подать ей руку, но она лишь презрительно поблагодарила его, и действительно ей не нужно было никакой помощи для преодоления затруднений пути. Она поднималась на гору легко, как горная козочка; ее ясный взгляд спокойно измерял глубину бездны. Даже Ларош-Боассо с трудом успевал за нею следовать. Он смотрел с восторгом, как она, веселая, легкая и доверчивая направлялась в самую чащу. Однако он вдруг сделался каким-то молчаливым и казался смущенным, озабоченным какими-то тайными намерениями. Кристина, предоставленная сама себе, в свою очередь тоже задумалась; тишина и уединение, царившие вокруг, придали ее размышлениям меланхолический оборот.

- Барон, - сказала она вдруг, остановившись, чтобы перевести дух, - как я ни подстрекаю свое воображение, все же не так шли дела при моем отце, что это за охота: ни лая собак, ни ржания лошадей, ни крика охотников, ни веселых звуков рога. Охотники спрятались в кусты, как зайцы, и самые усердные рискуют заснуть на своем посту. Клянусь Богом, раньше дело было совсем иначе! Когда охотились в Меркоаре, двадцать труб звучало по всем направлениям, сто собак с воем отыскивали следы зверя, шум и движение охватывали лес. Всадники в богатых мундирах скакали по лесу на своих лошадях, ружейные выстрелы раздавались повсюду! О мой отец, мой добрый дядя Гилер, где вы сейчас?

Слеза задрожала, как капля росы, на длинных, черных ресницах Кристины.

"Черт побери эти воспоминания, которые являются так некстати!" - подумал барон, но сказал, улыбаясь:

- Терпение, графиня, вы забываете, что у нас не такая охота, какая бывала при жизни вашего благородного отца, если вы любите охоту и удовольствия, придававшие когда-то такое воодушевление Меркоару, - продолжал он, приближаясь к ней, - подумали ли вы, графиня, что возвращение этих прекрасных дней зависит от вас?

- Каким же образом, любезный барон? - спросила Кристина, искренне не понимая, к чему клонит ее собеседник.

- Выходите замуж за охотника!

Графиня де Баржак поморщилась, как будто ей сказали что-то неприятное.

- Ах, барон, - сказала она с досадой, - неужели и вы решили меня злить, говоря на эту неприятную тему?

- Разве вы не хотите выйти за храброго дворянина, неустрашимого охотника, который любил бы вас от всего сердца?

- А как я узнаю, что он любит больше: меня или охоту? Или, может быть, мои угодья?

- О, тогда, - ядовито произнес Ларош-Боассо, - вы должны выйти замуж за бледного молодого человека, читающего религиозные книги, который за всю свою жизнь не притронулся ни к ружью, ни к охотничьему ножу. Без сомнения, библиотека для него будет ценнее ваших угодий! Я знаю, что молодые девицы часто питают нежность к робким ягнятам, вырвавшимся из зубов волка...

Кристина перебила его с нетерпением:

- Барон, - сказала она твердо, - я не стану притворяться, будто не понимаю вас. Зачем вы приписываете мне какие-то чувства? Какие основания вы имеете для этого?

- Не сердитесь, графиня! Бог свидетель, что я хотел бы ошибаться, но как иначе истолковать то необыкновенное волнение, которое вы проявили вчера при виде племянника приора Бонавантюра, ту неподдельную горесть при виде нескольких жалких царапин, то непреодолимое чувство, которое заставило вас нести этого человека на своих руках в присутствии всего замка?

- Ах вот как! - с волнением возразила графина де Баржак. - Таким-то образом свет судит о простом проявлении сострадания! Я это подозревала еще сегодня утром... Послушайте, барон, я буду с вами откровенна. Я чувствую к этому молодому человеку, который был другом моего детства, уважение и дружбу, которых не собираюсь скрывать. Пусть люди говорят, что хотят, только им надо бы вспомнить, что этот юноша не одного со мной звания и воспитанник людей, власть которых для меня всегда была в тягость. Так что если вы сами не додумались до этих очевидных вещей, то в моих глазах ваш ум несколько потускнел. А толки, к которым вы демонстрируете столь живой интерес, для меня имеют такую же важность, как прошлогодний снег.

"Решительно, она его не любит!" - подумал барон. Но тотчас ему пришло в голову, что Кристина могла его обманывать или, что было еще вероятнее, обманываться сама.

- Но я осведомлялся о мосье Леонсе, - продолжал он настойчиво, - и уверяют, что ваше обращение с ним имеет совершенно особенный характер... Даже то, что вы не осведомились о его здоровье, после того как выказали ему такое компрометирующее участие...

- Разве я не видела, что этот невинный поступок могли истолковать против меня?.. Но это правда, Ларош-Боассо, - прибавила Кристина с каким-то увлечением, - я чувствую в присутствии Леонса какое-то замешательство, неловкость, которых никто другой на свете не внушает мне. Он серьезен и умен, и его оценки моих поступков важны для меня.

Это признание в уважении, конечно, не пришлось по вкусу Ларош-Боассо, которой продолжал с презрением:

- Как вы доверчивы и простодушны! Я вижу, Кристина, что вы уже запутались в тех интригах, которыми окружены. Эти бенедиктинцы, присвоившие себе неограниченную власть над вами, хотят использовать вас в своих честолюбивых планах и уже расставили сети, в которые вы тут же угодили. Поверьте мне, не без причины этот молодой человек постоянно попадается на вашей дороге, искусно придумано впечатление, которое он производит на вас, и этот темный заговор, кажется, скоро будет иметь успех. Племянник хитрого Бонавантюра занял в вашем сердце гораздо большее место, чем вы думаете; он это знает и тщеславится этим, что я сам могу засвидетельствовать.

Кристина вдруг выпрямилась, ее черные брови нахмурились.

- Что вы говорите, барон? - спросила она. - Леонс в вашем присутствии хвастался... моим предпочтением? Заклинаю вас честью дворянина, отвечайте мне откровенно!

- Я не утверждаю, что он хвастался этим, - неопределенно произнес Ларош-Боассо, - но я могу уверить вас, что этот дерзкий простолюдин питает относительно вас дерзкие надежды, а эти надежды ваша снисходительность к нему достаточно оправдывает.

Кристина молчала; она была сильно взволнована.

Наконец она успела взять себя в руки и сухо сказала:

- Все эти предположения не имеют смысла... Пожалуй, вздумают распорядиться мною без моего согласия... Но если когда-нибудь осмелятся на это покуситься... Но право, - продолжала она, обратив свой гнев против самого Ларош-Боассо, - почему вы так навязчиво расспрашиваете меня об этом? Чем это может касаться вас, позвольте спросить?

Барон счел случай благоприятным и, придав своему голосу и взгляду самое страстное выражение, сказал:

- Можете ли вы спрашивать меня об этом?

Графиня де Баржак потупила глаза и покраснела, но быстро сумела скрыть замешательство:

- Прочь все эти сентиментальные глупости! Разве мы здесь затем, чтобы говорить о пустяках? Начальник волчьей охоты произносит патетические речи вместо того, чтобы начинать охоту! К волку, к волку! Мы и так уже потеряли много времени!

Она быстро стала подниматься в гору, а барон пошел за нею, довольный и исполненный надежд. Во-первых, Кристина не рассердилась на него из-за этого якобы случайно вырвавшегося у него признания, а во-вторых, его намеки на возможную интригу бенедиктинцев и Леонса, очевидно, все-таки запали в душу гордой девушки. Пока он радовался своему успеху, Кристина спросила его:

- Барон, а вы позаботились поставить одного из лучших стрелков в овраге Вепря?

И она указала на глубокий ров, проходивший по склону горы.

- Я... я не подумал об этом, - растерялся Ларош-Боассо.

- Непростительная ошибка! Мои люди должны были вам сказать, что этот овраг служит убежищем для всех зверей, выгоняемых из Сожженного леса, когда они хотят спастись от охотников. Это самый важный пункт; мой отец это знал: на всех охотах это был его пост, где он убил несколько вепрей, отчего этот овраг так и назван.

- Вы могли бы, милая Кристина, поучить многих охотников, которые воображают себя очень искусными, - отвечал барон, - но в то время, когда овраг Вепря имел такую важность, эта местность, может быть, была совсем другой. Например, прежде лес, бес сомнения, доходил до самого оврага, а теперь их разделяет открытое пространство в сто шагов. Крупный зверь, который хотел бы добежать до оврага, непременно был бы замечен охотниками, поставленными на рубеже леса.

- Неужели вы думаете, что матерому волку не придет в голову прилечь на живот и, под покровом тумана, ползком добраться до оврага? Уверяю вас, что этот волк умеет совершать вещи куда более удивительные.

Ларош-Боассо внимательно осмотрел местность, чтобы понять, в какой степени основательно предположение Кристины.

- Право, графиня, - продолжил он то ли с истинным, то ли с притворным восторгом, - ваша проницательность изумляет меня. Очень может быть, что волк исполнил этот маневр, и следовало бы подумать об этом ранее... К несчастью, теперь уже нельзя ничего исправить: все наши стрелки на местах и с нетерпением ждут моего сигнала. Разве только нам с вами придется стеречь овраг...

- Да, да, именно! - вскричала Кристина, по-детски захлопав в ладоши. - Как будет прекрасно, любезный барон, если вы поможете мне убить этого страшного жеводанского зверя, который три месяца опустошает мои земли, нападает на моих слуг и друзей!

- И который чуть было не съел ягненочка добрых бенедиктинцев, - закончил барон с насмешкой.

Кристина не могла сдержать улыбки, однако она погрозила пальцем барону и продолжала поспешно:

- Пойдемте скорее; я знаю чудесное место, что-то вроде шалаша, построенного в самом овраге одним из моих бывших пастухов, по прозвищу Зубастый Жанно. Этот человек был мезенским горцем, а неукротимый и бесстрашный нрав этого народа известен всем. Жанно очень нравилось жить в этой берлоге. Он жил здесь один, всего несколько раз в год приходя в замок. Это постоянное уединение расстроило его рассудок, так что он почти забыл человеческую речь. Пастухом он был скверным: животные у него пропадали почти каждый день. К тому же Жанно стал так ненавидеть людей, что, встречая их случайно, мог избить и покалечить безо всякой причины. Дело зашло так далеко, что люди стали жаловаться мне на него. В конце концов я решила избавиться от него. Жанно родился не на моей земле, я не была обязана щадить его. Итак, три месяца тому назад мне рассказали об очередном его зверском нападении на человека, и я сама пришла сюда с двумя моими лесничими, которые без меня не осмелились бы взять это на себя; мы прогнали Жанно из его шалаша с запрещением возвращаться когда бы то ни было в мой лес. Он ушел, ворча что-то бессвязное, и с тех пор я о нем не слыхала. Но сейчас мы найдем жалкое жилище, выстроенное им для себя, и, если я не ошибаюсь, оно расположено весьма подходящим образом для выполнения моего плана.

- И вы не знаете, что сделалось с этим человеком?

- Он, наверное, вернулся в свои Мезенские горы, которых никогда не должен был оставлять... После его отъезда здесь стало безопасно, если б не этот проклятый волк. Что это значит? - вдруг сказала Кристина совсем другим голосом.

Это восклицание вырвалось у нее от неожиданного открытия.

Во время разговора они дошли до края оврага и находились прямо напротив хижины, в которой прежде жил Зубастый Жанно. Впрочем, судя по тому, что дверь хижины была открыта, а на пороге стоял сам Жанно, то он по-прежнему продолжал в ней жить.

Это был сильный мужчина лет пятидесяти, наружность которого нельзя было назвать приятной и вызывающей симпатию. Он был высокого роста, но худощав; его костлявое лицо имело весьма неприятное выражение: большой рот, всегда приоткрытый, с отвисшей нижней губой, обнажавшей желтые редкие, но острые, словно звериные, клыки, из-за которых он получил свое прозвище. Глаза его были глубоко посажены, а взгляд их казался пронзительным и острым. Седые взъерошенные волосы и косматая борода завершали этот образ свирепого дикаря. Одежду его составляла холщовая рубашка и такие же панталоны. Наверное, другая женщина, при виде этого человека упала бы в обморок или издала бы оглушительный визг.

В ту минуту, когда графиня и барон показались на краю оврага, Зубастый Жанно стоял, как мы сказали, при входе в хижину, однако стоял он не на двух ногах, как полагается взрослому трезвому человеку, а на четвереньках, словно младенец или выползающий из кабака пьяница. Взгляд его был устремлен на тот конец оврага, который примыкал к Сожженному лесу. При шуме шагов он поднял голову, но страха на его лице не появилось. Напротив, он встряхнул головой и глухо заворчал, как рассерженный бульдог.

Кристина, со своей стороны, вовсе не испугалась такого в высшей степени странного поведения. Она, как хозяйка имения, была крайне рассержена, обнаружив, что кто-то - а тем более это презренное подобие человека! - осмелился нарушить ее приказ.

- Как ты смеешь появляться здесь, несмотря на мой запрет? Что ты здесь делаешь? Разве я тебе не говорила, что, если ты осмелишься ступить на мои земли, я поступлю с тобой как с бешеным зверем? Но я узнаю, кто из моих лесничих позволил тебе оставаться в моем лесу и не уведомил меня об этом! Это, должно быть, Фаржо, негодный пьяница! Ничего, он мне ответит! Эй, разве ты не слышишь, что я тебе говорю? Уходи сейчас же, я тебе приказываю!

Но Жанно не трогался с места, будто не слыша или не понимая слов Кристины. Он продолжал издавать невнятное ворчание и лишь смотрел на девушку так, будто собирался броситься на нее. Ларош-Боассо поспешил зарядить свой карабин.

- Будьте осторожны, графиня! - сказал он. - У этого негодяя такое лицо, что я бы и лицом-то его не назвал!

- Не вмешивайтесь в это дело, барон, - повелительно сказала Кристина, заряжая свое ружье. - Ради бога, дайте мне действовать так, как я хочу... Этот негодяй не напугает меня, я сумею быть госпожой на собственной земле. Прочь отсюда! - обратилась она снова к Зубастому Жанно. - Ты принес нам слишком много вреда, чтобы я могла относиться к тебе снисходительно... Уйди, и чтобы я больше никогда тебя не видела... Как ты смеешь так смотреть на меня?

Тут она прицелилась в него. Вид оружия, направленного на него, вывел Зубастого Жанно из неподвижности; он начал подпрыгивать с изумительной легкостью, но не продвигался вперед. Предаваясь этой странной гимнастике, он бормотал на горном наречии:

- Вот охотники пришли... все... все... но волк не боится... Волк растерзает их своими острыми зубами... Волк хитер, волк силен... Волк не боится охотников!

Он сопровождал эти слова, едва внятные, прерывистым и судорожным хохотом. Кристина не могла удержаться от легкой дрожи; однако она продолжала, все еще прицеливаясь в Жанно:

- Не испытывай мое терпение и беги... беги сию же минуту, черт побери, или я убью тебя!

На этот раз безумец как будто понял, чего от него ожидали. Он медленно отступил, но не оборачиваясь, и довольно внятно произнес:

- Волк бежит, когда охотники приходят... но волк возвратится ночью, когда те будут спать... Он растерзает молодую девушку... Волк любит, когда бывает много мертвых и много крови. Вот они, вот они! - прибавил он после краткого молчания. - Скорее, волк, в лес, в лес... Вот они!

Он побежал вдоль оврага, чтобы добраться до леса. Он бежал то на двух ногах, то на четвереньках. Причем одинаково быстро передвигался обоими способами. Трудно было бы узнать человека в этом существе, которое как будто летело над скалами и кустарниками. Кристина нажала на спусковой крючок в ту минуту, когда Жанно поворачивал за угол рва. Раздался выстрел, а затем - хриплый хохот безумца.

- Вы не попали в него, - сказал барон. - Он бежал слишком быстро...

- Неужели вы думали, что я целилась в него? - удивленно спросила Кристина. - Зачем мне убивать этого безумца? Я хотела только достаточно напугать его, чтобы он не смел больше являться сюда, потому что он внушает мне отвращение, как гадюка или жаба. Но, - прибавила она, прислушиваясь. - Что это за звуки?

Оглушительный шум раздался в долине.

- Это начинается охота, - ответил Ларош-Боассо. - Ваш выстрел приняли за сигнал, который я должен был дать в начале охоты...

- Поспешим же встать на наши места! - с пылкостью заявила Кристина. - Теперь, когда этот странный Жанно ушел из хижины, мы можем притаиться в ней, и надеюсь, что нам первым удастся выстрелить в зверя.

Говоря это, она направлялась к хижине. Ларош-Боассо сначала как будто сомневался, следовать ли за нею, как будто доверие, с которым относилась к нему эта девушка, как-то смущало его, но эти сомнения длились недолго. Он улыбнулся своим мыслям и поспешил присоединиться к графине.

Эта хижина, собственно говоря, была не что иное, как впадина в скале, к которой приделали грубый фасад из глины и древесных стволов. Внутри не было никакой мебели, кроме деревянного обрубка, исполняющего функции стула. Ни домашняя утварь, ни одежда не обнаруживали постоянного пребывания хозяина. Связка папоротника распространяла приятный запах; но это скромное ложе еще использовалось по назначению, как можно было судить по свежести растений, которые за несколько часов до этого еще украшали горы.

Хижина, несмотря на свою пустоту, казалась вполне уютной; однако одно странное обстоятельство поразило барона и Кристину. Ларош-Боассо заметил в темном углу предмет, которого никак не мог распознать. Он отодвинул ногой скрывавший его мох: это был кусок ягненка, еще покрытого шерстью.

- Похоже, наш приятель Жанно разделяет полдник жеводанского зверя, - сказал барон, пряча мясо подальше от глаз Кристины, в трещину в скале.

- В самом деле нет ничего удивительного в том, что этот человек питался остатками обеда волка, - сказала Кристина, отвернувшись. - Он почти так же свиреп, как и зверь... Но, - прибавила она поспешно, - довольно заниматься этим бродягой... Охотники начинают приближаться к нам; зверь, вероятно, скоро пробежит мимо. Я опять заряжу ружье и из окна этой хижины буду подстерегать его...

- Неужели вы надеетесь этой детской игрушкой убить страшного волка, следы которого я видел утром? Могу вам поручиться, что пуля из этого крошечного оружия расплющится о его шкуру. Если вы хотите стрелять в зверя, я охотно отдам вам мой большой карабин, который я сам зарядил.

- Благодарю, барон, - воскликнула Кристина, схватив массивное оружие, которое с трудом могла поднять. - Я высоко ценю вашу самоотверженность!.. Клянусь своей жизнью, я не забуду этой жертвы!

Она открыла маленькое окно хижины и положила карабин так, чтобы удобно было стрелять в овраг. Ларош-Боассо смотрел на нее со страстным восторгом.

- Милая Кристина, - сказал он наконец, - вам не к чему торопиться. Лес очень обширен и густ, и зверь, без сомнения, выбежит из него только в самом крайнем случае. Об этом нас предупредят ружейные выстрелы и крики охотников, поверьте моему опыту, не утомляйте себя, стоя у окна, и согласитесь немного отдохнуть. Эта поездка верхом и подъем на гору должны были вас утомить... Пожалуйста, присядьте хоть на минуту.

Кристина в самом деле чувствовала некоторую усталость и не стала отказывать настойчивым просьбам своего спутника. Поставив карабин у окна, она сказала с лукавым видом:

- Я вам верю, но если пропущу случай выстрелить в зверя, не прощу вам этого.

Ларош-Боассо взял ее за руку и подвел к обрубку, единственному стулу в хижине, сам сел у ее ног на пахучем папоротнике и начал жадно смотреть на нее. Графиня сняла шляпку и небрежно отбросила со лба пряди растрепавшихся волос.

- Кристина, милая Кристина, - с восторгом сказал барон после непродолжительного молчания, - знаете ли, что вы самая прелестная и самая мужественная из женщин?

Графиня де Баржак в свою очередь весело на него взглянула.

- Что с вами? - спросила она. - Вы говорите мне любезности! Это измена!

- О, не говорите со мной таким насмешливым тоном, Кристина! - вскричал Ларош-Боассо, покрывая ее руки поцелуями. - Если случай или, лучше сказать, моя счастливая звезда свела нас без свидетелей, позвольте сказать вам, как я вас люблю!

Кристина напрасно старалась вырваться.

- Черт побери, барон! - вскричала она с нетерпением. - Оставьте меня! Я не жеманница, но хочу, чтобы вы говорили со мной, находясь поодаль, и не стесняли моих движений!

- Вы не вырветесь из моих рук, прелестница! Еще раз повторяю, это моя счастливая звезда отдала вас в мою власть здесь, в этой уединенной хижине, вдали от ваших докучливых наставников!

- Выпустите меня, тысячу чертей! Или, клянусь вам...

- Неужели вы думаете напугать меня этим гневом? Он делает вас еще очаровательнее... О, Кристина, я так тебя люблю!

И он хотел поцеловать ее. Графиня де Баржак старалась оттолкнуть его и принялась даже звать на помощь, но крики ее затерялись в шуме, идущем с долины.

Наконец она смогла выдернуть одну руку из цепких объятий барона, и рука эта нащупала рукоятку охотничьего ножа, который Ларош-Боассо носил за поясом. Вне себя от гнева и ужаса, девушка выхватила нож и вонзила его в грудь барона.

Он вскрикнул от боли. Испугавшись своего поступка, Кристина отступила назад, держа окровавленное оружие. Богатый мундир начальника волчьей охоты обагрился кровью. Ларош-Боассо прислонился к стене хижины.

- Меткий удар, поздравляю, - сказал он с горькой улыбкой, - вот что значит напасть на героиню... Однако я получил то, что заслужил.

Колени его подогнулись. Кристина бросилась к двери в хижину.

И тут она встретила кавалера де Моньяка и Легри, еще не оправившихся от нападения жеводанского зверя.

Моньяк сначала хотел последовать за своей госпожой, которая неслась с горы с быстротой ветра. Но дикий вид Кристины, ее страшные слова, окровавленный нож, который она бросила к его ногам, заставили его подумать, что он может быть больше для нее полезен, если узнает о том, что случилось. Кавалер поспешил поднять нож и присоединился к Легри, который вбежал в хижину.

Они нашли Ларош-Боассо сидящим на земле и останавливающим носовым платком кровь, которая шла из его раны. Между тем кавалер осматривался вокруг хижины. Легри наклонился к своему другу и спросил его с испугом:

- Боже мой, любезный брат, что это такое? Неужели эта проклятая девица...

- Вы видите, мой дорогой Легри, - возразил Ларош-Боассо, - что тот, кто пошел за шерстью, сам воротился остриженный... Клянусь моей душой, хорошо же меня отделали!

Легри оказал ему помощь, какую только мог.

Между тем кавалер де Моньяк продолжал, свой осмотр. При виде шляпы графини де Баржак он понял, что произошло, и прошептал, качая головой:

- Я знал, что рано или поздно это случится... Когда не бежишь от оскорбления, надо ожидать, что будешь оскорблен... Теперь она мне будет верить.

Легри успел перевязать рану барона. Ларош-Боассо сказал, все еще стараясь шутить:

- Черт побери, мэтр Легри, вы так за мною ухаживаете, как будто знаете, что после моей смерти ваш отец с трудом получит плату по моим векселям...

- Должно быть, рана ваша не опасна, Ларош-Боассо, если вы имеете силы и мужество смеяться... Но ради бога, кавалер, - обратился Легри к Моньяку, - не поможете ли вы мне и моему несчастному другу? Охота не удалась; зверь, должно быть, находится теперь далеко от погони. Поспешите же отыскать ближайших охотников; среди них есть хирурги, позовите их немедленно. Выйдите же из вашей апатии, кавалер! Черт побери! Не вы ли обязаны исправить вред, причиненный вашей госпожой, этим чертом в юбке!

- Молчите, мэтр Легри! - перебил кавалер угрожающим тоном. - Вы забываете, о ком говорите и кому! Я пойду за охотниками, - прибавил он, - барона перенесут в замок, потому что не сделать этого значило бы дать повод к разным кривотолкам. Но сначала договоримся о том, что барон никем не был ранен, барон ранил себя сам, упав на свой охотничий нож. Рассказывайте подробности, как хотите, но тот, кто припишет этому происшествию другую причину, будет опровергнут мною самым решительным образом. Поняли вы меня, господа?

- Как же вы хотите, чтобы поверили...

- Кавалер де Моньяк прав, - сказал Ларош-Боассо усталым голосом, - надо рассказать эту историю так, как он предлагает. Я буду слишком смешон, если узнают об этом глупом приключении.

- Прекрасно, господа, - холодно возразил кавалер, - договорившись об этом, нам остается условиться еще об одном, Смею надеяться, что рана барона не смертельна, и в тот день, когда он вылечится, я попрошу его удостоить меня чести выйти со мной на поединок, чтобы мы покончили с этим делом так, как приличествует знатным людям. Легко будет найти предлог, чтобы не обесславить благородные имена, достойные уважения.

Барон не мог не улыбнуться, получив этот вызов.

- Будьте уверены, что, если вы того желаете, я не откажу вам в этом удовольствии в надлежащее время и в надлежащем месте. Но, - прибавил он, сжимая зубы, чтобы сдержать стон, - я очень боюсь, что вы никогда не будете иметь удовольствия видеть меня лицом к лицу с вами со шпагой в руке.

- Буду очень сожалеть, барон.

- Есть ли смысл вызывать на дуэль несчастного раненого? - вскричал Легри с нетерпением.

Моньяк повернулся к молодому человеку и, оставив вежливость, которая, по его мнению, могла обращаться только к дворянину, продолжал:

- Что касается вас, мосье Легри, то мы с вами должны условиться. Я предоставлю вам необходимое время для ухода за вашим больным другом, но как только помощь уже не будет ему нужна, я надеюсь, вы явитесь ко мне просить продолжения истории сражения при Фонтенуа. Я расскажу вам кое-что очень интересное о том, как мы отделывали в армии маршала дерзких мещан, втиравшихся между нами... До тех пор берегитесь часто попадаться мне на глаза; я даю вам этот совет из сострадания.

Он вышел величественными шагами, оставив Легри в двойном беспокойстве: и за барона, и за себя.

Через несколько минут толпа охотников, узнав о случившемся несчастье, прибежала в хижину. Ларош-Боассо был без чувств, и доктора, осмотревшие его рану, объявили ее чрезвычайно опасной.

Перевязав барона лучше, чем Легри мог это сделать, его положили на импровизированные носилки и понесли в замок. Кавалер де Моньяк, сделав первые распоряжения, больше не занимался раненым; все его внимание обратилось теперь на поиски молодой госпожи, волнение которой он припомнил с беспокойством. Он пошел к Четырем Углам, где Кристина оставила свою лошадь; слуги сказали, что девушка вернулась несколько минут тому назад и уехала в лес, никому не позволив следовать за собой. Моньяк отправился в замок. Кристины там не было, но Бюшь возвратилась в конюшню одна. Все более и более тревожась, Моньяк побежал в лес, расспрашивая многочисленных охотников, разбредшихся кто куда после неудачной охоты; ни один из них не видел графиню де Баржак. Кавалер был в отчаянии; время шло, день кончался, все предвещало грозу, а Кристину нигде не могли отыскать.

IX

Лесничий Фаржо

В это самое утро Леонс проснулся без лихорадки в комнате, занимаемой им в Меркоаре. По милости заботливой прислуги и особенно достойной урсулинки, рана его заживала, он не чувствовал боли, лишь слабость от потери крови.

Но если тело находилось в удовлетворительном состоянии, то душа была неспокойна. Недавние воспоминания держали молодого человека в постоянном волнении. Иногда он оставался безмолвен и задумчив, потом осыпал окружающих вопросами, внешне самыми простыми, но имевшими скрытную цель. Может быть, эта цель не была тайной для приора и даже для сестры Маглоар, потому что они переглядывались при каждом вопросе Леонса. Он это заметил, и волнение его увеличилось. Скоро он захотел встать, выйти в гостиную, принять участие в охоте. Напрасно говорили ему об опасности всякого движения, прежде чем заживет его рана: он не хотел ничего слушать. В конце концов пришлось разрешить ему одеться, но с условием не выходить из своей комнаты и сидеть в кресле у окна, выходившего на большой двор замка.

Из чемодана Леонса достали другое платье, потому что то, что было на нем, изорвалось во время его лесного приключения. Приор захотел служить камердинером своему приемному сыну, и когда молодой человек оделся, а сестра Маглоар положила на перевязь его больную руку, его посадили у окна, и он, по-видимому, находил удовольствие смотреть на толпу, которая беспрестанно сновала по двору.

Приор Бонавантюр и сестра Маглоар воспользовались этой минутой, чтобы сойти в зал, где другие дела требовали их присутствия, и оставили Леонса спокойно продолжать свои наблюдения.

Когда через час приор возвратился, его племянник с воодушевлением на лице прохаживался по комнате в необыкновенном волнении. Увидев дядю, Леонс подбежал к нему и сказал задыхающимся голосом:

- Дядюшка, мой добрый дядюшка, умоляю вас, увезите меня отсюда... Мне уже хорошо, я могу пуститься в путь. Ради бога, не оставляйте меня дольше в этом доме, если не хотите, чтобы я умер здесь от гнева и горя!

Леонс едва сдерживал слезы. Приор, удивленный и огорченный этим внезапным порывом, заставил его снова сесть в кресло и успокоиться.

- Что случилось, дитя мое? - спросил он ласково. - Вы были так спокойны сейчас. Откуда взялось это странное намерение?

Леонс хотел было что-то сказать, но не смог, он лишь закрыл лицо руками, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

Приор сел возле него.

- Говорите откровенно, Леонс, - продолжал он. - Неужели вы не доверяет мне, вашему родственнику, вашему лучшему другу? Что с вами происходит? Кто с вами говорил во время моего отсутствия?

- Никто, дядюшка.

- Что же вы увидели такого печального из этого окна?

- Ничего, ничего, дядюшка, уверяю вас.

Приор Бонавантюр устремил на Леонса внимательный взгляд, и благосклонный, и проницательный; юноша выдержал этот немой допрос с очевидным беспокойством.

- Хорошо, я угадаю, - продолжал бенедиктинец, улыбаясь, - вы видели, как уезжала эта ветреница графиня де Баржак с бароном де Ларош-Боассо, и вас оскорбила фамильярность в отношениях между ними; не так ли?

- Почему же мне удивляться или сердиться из-за того, что делает хозяйка этого дома? - спросил Леонс сухим тоном, не поднимая глаз. - Какое мне дело, что графиня де Баржак надумала кокетничать и рыскать по лесу с этим бароном, известным развратником?.. Однако, дядюшка, - продолжал он совсем другим тоном, - имеет ли право питомица Фронтенакского аббатства вести себя с такой компрометирующей ветреностью? Разве вы не имеете полной власти над этой молодой девушкой до ее замужества и можете ли вы позволить...

- Полно, дитя, - кротко перебил его приор, - не забывайте, что Кристину нельзя судить по общим правилам. Не она ли вчера совершила еще большее неприличие, перенеся вас на руках в эту комнату, несмотря на едва скрываемые улыбки всех обитателей замка? А вы и не думали возмущаться этим. Графиня де Баржак - девушка честная, прямая и настолько энергичная, что заставит уважать себя всякого, кто осмелился бы забыться в ее обществе.

- Вы думаете, дядюшка? Разве вы забыли, как угрожал нам вчера барон, говоря, что вопреки вам, вопреки целому свету, он заставит графиню де Баржак полюбить себя? Разве он открыто не говорил вам, что вы не можете помешать ему в этом? И он был прав, преподобный отец; да, он был прав, потому что она уже его полюбила... Она любит его, уверяю вас; я видел ласковые взгляды, которые она бросала на него сейчас, здесь под моим окном; ссылаюсь на радость и гордость, которые уловил на лице этого дерзкого дворянина!

Слезы бессильной ярости показались на глазах юноши.

Бенедиктинец, по-видимому, колебался между снисходительным состраданием и чувством другого рода.

- Не огорчайтесь так сильно, Леонс, - сказал он холодно. - Вы сами сейчас сказали, ну какое вам дело до поступков графини де Баржак... Но нет, - прибавил он более мягко, - это очень важно для вас, я в этом уверен! Вы заставляете меня сказать вам то, о чем мне следовало бы пока молчать... Не отчаивайтесь... Несмотря на мою неопытность в подобных вещах, я думаю, что графиня де Баржак не любит барона Ларош-Боассо...

Леонс был поражен словами приора, слезы тотчас исчезли из его глаз.

- Дядюшка, - воскликнул он с жаром, - заклинаю вас, расскажите, откуда вы это знаете?

Берте Эли - Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 2 часть., читать текст

См. также Берте Эли (Elie Berthet) - Проза (рассказы, поэмы, романы ...) :

Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 3 часть.
- Я не могу рассказать о всех деталях, но запомните одно: несмотря на ...

Жеводанский зверь (La Bete du Gevaudan). 4 часть.
Она закрыла лицо руками. Сестра Маглоар и кавалер переглянулись; они н...